Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

– Правда?!

– Ты еврей, что ли?

– Почему?

– Вопросом на вопрос отвечаешь, вот почему. – Захар налил ещё водки.

– Вам плохо не станет? В ваши годы так водку пить.

– Ну, парень, я смотрю ты не прост. Но вариантов у тебя нет. Если не скажешь, что ты за птица – ни с чем уйдешь. Задушевной беседы не получится.

– Да просто я поверить не могу, что вы готовы мне что-то рассказать. Вы же Андрею сказали: только после вашей смерти. И мне это сегодня подтвердили. А теперь говорите, что готовы рассказать что-то. – Захар ел пельмени и поглядывал на Соболева из-под бровей. Похоже, он твердо решил, что сейчас Костина очередь говорить. И Костя признался, кто он на самом деле, и откуда узнал про деревню с мертвецами. Вот только толком объяснить, зачем ему в этом разбираться, Соболев не мог. Морозов смог, потому, что была у него своя история, леденящая кровь. А у Кости не было такой истории. А сказать старику, что так ему всё надоело, что готов он остаться в деревне до марта, наплевав на Москву, работу и жену, он не мог. Ах, да. Бывшую жену. Кто бы понял? Никто бы не понял. Мотивации ноль. Да и причины какие-то вымышленные. Надуманные. Искусственные.

Захар долго смеялся. До слёз в глазах. Соболев дал ему время успокоиться. Положил себе вкуснейших сибирских пельменей в тарелку и сосредоточенно жевал. Наконец дед перестал хохотать, вытер глаза салфеткой. Полотняной, белоснежной. «Ничего себе» в который раз поразился Соболев.

– Так ты что, парень, думаешь, что тут метеорит упал, или сдвиг земной коры, или что-то в этом духе? Озеро с живой водой? Яблоки молодильные?

– Я не знаю…

– Ладно. Я обещал Андрею, что ему оставлю записи. Но что-то устал в себе всё это носить. С 1942 года ношу. Раз он тебе дал мой адрес, значит не будет против, что ты узнаешь всё вперед него. Правильно я мыслю?

– Да. Мы с ним команда.

– Отряд самоубийц? Да-а-а. Кино такое показывали по телевизору. Смотри, я в ваш отряд вступать не собираюсь. Расскажу, что знаю. И делайте с этим, что хотите. Только ведь не сделать тут ничего. И самое разумное, просто забыть о Позднем.

– Нет.

– Ну, нет, так нет. Давай выпьем ещё по рюмашке, и поехали.

Соболев в последнюю минуту опомнился и тихонько включил диктофон на телефоне, не забыв перевести аппарат в авиа режим. После трех рюмок водки он не особо рассчитывал на свою память, но даже и не в этом было дело. В таких важных историях ключевым является не содержание, а детали. И чтобы не упустить ни одной мелочи, Соболев включил диктофон.

«В 1942м году было мне двадцать лет. Жили мы в городе, в Красноярске. Я, мой отец Тимофей, и Марк, его брат и мой дядя. Мать умерла, когда рожала меня, и отец с детства трясся надо мной. Наши войска в тот год терпели поражение на всех фронтах, и нас призвали в ряды советской армии. До весны сорок второго нам как-то удавалось избежать призыва, мы все трудились на машиностроительном заводе. Но когда враг начал захватывать территории, тут уже было не отвертеться. Никто в нашей семье не был истинным патриотом, желающим сложить голову за советскую власть. Но я, в принципе, был не против пойти на фронт. Школьное воспитание, плюс мальчишеская тяга к геройству. Вот только отец руководствовался исключительно боязнью меня потерять. И когда нам принесли повестки, он сказал: ночью надо бежать. Стояла холодная сибирская весна. Мы оделись потеплее, собрали все ценные вещи, Марк взял топор, чтобы обороняться, и мы пошли. В первой же деревне мы переночевали в доме, хозяева которого ушли на фронт. В доме жила эвакуированная москвичка с двумя детьми. Она нас накормила скудным ужином, оставила ночевать, а мы, вместо благодарности, увели у неё полудохлую лошадь с телегой, и украли инструменты. Отец успокаивал нас тем, что бабе инструменты вообще ни к чему, да и лошадь ей кормить нечем, а нам всё это пригодится. У Марка был компас, и он знал про выжженную землю на том месте, где была деревня Смирновка. Туда мы и направились. Смысл был в том, что нас не должны были найти. Если бы нашли – сразу расстрел за дезертирство, без суда и следствия. А на ту землю даже звери лесные соваться боялись, не то что люди. Страшная земля. Папа с Марком были уверены, что никто нас туда искать не поедет. А ещё Марк говорил, что неподалеку в лесу живет ведьма. Мне, выросшему в СССР, все эти байки тогда казались очень смешными. Нечисть, духи, ведьма. А Марк рассказывал, что барин, когда деревню спалил, к ведьме даже не сунулся. Не тронул. Умный был, побоялся связываться. И, может быть, она и сейчас там живет. А может, и померла давно. Мы покормили лошадь сухим сеном, найденным по дороге, напоили её, и животное немного взбодрилось. За двое суток мы добрались до места. Марк был готов убить любого, кто рискнул бы нам помешать. Но, слава Богу, никто не рискнул. Нам везло.

На месте отец с Марком первым делом построили шалаш, а потом мы дружно взялись за работу. Вывозили обгоревшие бревна вперемешку с костями. Расчищали землю от золы и снега. Ночь решили отдохнуть, а с утра начать строить потихоньку. Ночью все спали, как убитые. А утром нашли лошадь мертвой. Может быть, она сдохла сама по себе, от старости и усталости. Но это было странно, потому, что мы её вроде как выкормили и почти выходили. Поэтому, все удивились, но времени горевать не было. Лошадь пошла на мясо, погода еще позволяла хранить конину несколько дней впрок. Мы активно принялись за стройку, чтобы поскорее возвести дом. Жить в шалаше сибирской весной удовольствие ниже среднего. Три здоровых мужика обрабатывали и складывали бревна быстро. Думали, кого бы отправить на поиски новой лошади. Без телеги было как без рук. Сами впрягались и возили, но это было не то. Решили, пойти поискать лошадь ночью в близлежащих селах, пока хозяева спят. При свете костра забивали гвозди, украденные у эвакуированной, когда вдруг ко мне подошла невесть откуда взявшаяся девочка с игрушкой в руках. Она не была похожа на привидение, и я сначала даже не испугался. Не успел. Девочка, как девочка. Только глаза черные. Я думал, это отсвет такой. Она протянула мне свою игрушку и сказала:

– Ты сломал мой