Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

шла жизнь, о которой я мог лишь читать. Наш уклад, в котором в общем-то не было ничего особенного, кроме изоляции и сверхсекретности, мне было очень трудно назвать жизнью. Не знал я и как относиться к тому, что мы не стареем. Я возмужал по сравнению с тем парнем, который приехал в Позднее в начале сороковых. Но и только. Достиг отметки в тридцать лет по внешнему виду, и всё. А мне давно перевалило за сорок. У Марка родился уже второй ребёнок, сын. Тот самый Пётр, с которым ты знаком, как я понял. Все плодились, размножались, работали, веселились, пока не был построен тридцатый дом. Вот сейчас я вспомнил, что Марк построил его для себя, с учётом того, что дети вырастут и создадут свои семьи. Тут до него дошло, что если люди в деревне продолжат обзаводиться потомством, но никто не будет стареть и умирать, скоро места перестанет хватать на всех. И тогда Марк объявил новый закон: детей в деревне больше появляться на свет не должно. Думаю, решение далось ему нелегко. Ведь он надеялся увидеть своих внуков. Но даже на правах большого босса он не мог сделать исключение для своих детей.

А дальше случилось сразу несколько событий. Шёл восемьдесят четвертый год. Дочь Марка, Людмила, собралась уезжать жить к жениху. Никакие уговоры и доводы на неё не действовали.

– Папа, мне не нужна никакая вечная жизнь. Если она вообще тут есть.

– Ну, ты же всё видишь своими глазами. Я всё тот же Марк, что и в твоём детстве! Ты не можешь уйти. Мы отсюда не уходим. Ты можешь привести своего парня. Я проверю его на вшивость. И он останется с нами.

– Я хочу семью и детей! Нормальную семью!

– Ты всё знаешь про детей. Перенаселение нам ни к чему. Вторую деревню строить негде. Я не могу сделать для тебя исключение, прости!

– Не надо исключений, папа. Я просто выйду замуж за Игоря в городе. И там буду жить. Захочешь – приедешь на денёк, ничего, сильно не постареешь. Зато у тебя будут внуки.

– Я могу обойтись и без внуков. Но тебя терять мне очень не хочется. Пойми. Ты же мой первенец.

– Они у тебя всё равно уже будут. – ответила Люда, трогая свой живот. Для старомодного Марка это было уже слишком.

– Шлюха! Как ты посмела? Я не мог тебя так воспитать. Чудовище. Убирайся, будь ты проклята!

– Папа…

– Я всё сказал!

Люда пошла через лес с узелком своих вещей. Стояли тёплые дни августа. Никто не решился её подвезти, и девушка ушла пешком. Марк не позволил Людмиле даже попрощаться с матерью, а та слегла с горя. Лежала в горячке, ухаживала за ней соседка. Марк топил своё разочарование в выпивке, и утешался с Соней. В одно прекрасное утро Тамара встала, как ничего и не было. Улыбалась, работала, на Марка перестала обращать внимание: дома он, у Сони, или ещё где – её, казалось, это больше не интересовало. В те же дни мой отец полез поправлять электрический провод на столбе, вкопанном среди деревьев рядом с дорогой. Где въезд в деревню. Я страховал. Что-то он там неудачно задел, заискрило и отец упал с большой высоты. То, что я крепко держал лестницу, ничем ему не помогло. Отец лежал на земле и не дышал. Я бросился за подмогой, когда мы с мужиками прибежали – папа сидел на земле и тёр голову:

– Неслабо я приложился. – сказал он, улыбаясь.

Я был так счастлив, что отец жив, и абсолютно ни о чем не задумался. Не сообразил, как это странно, что человек упавший с такой высоты и не дышавший ещё пять минут назад, встал и ходит, как ни в чем не бывало. «Ничего не болит?» – спрашивал я у отца, и он подтверждал, что его ничего не беспокоит. Потом этот случай забылся, а потом наступило 22 сентября 1984 года».

Захар посмотрел на Костю очень внимательно. Соболев смирно сидел напротив, но внутри его разрывало на части. Одна часть была погружена во внимание к рассказу собеседника. А вторая была раздавлена этим рассказом. Ему казалось, что ещё немного, и наступит передоз. И он упадёт, и растечётся по полу в липкую лужу. Страшно было Соболеву. И эта смесь любопытства со страхом кипела в нём, ища выход. Соболев схватил водку, разлил по стопкам, и закинул в себя содержимое, надеясь на то, что огненная жидкость хоть немного разбавит коктейль внутри. Может быть, заглушит. Может быть, вытолкнет. Но избавит Соболева от этого кипения.

– Костя, а ты уверен, что хочешь слушать дальше?

– Хочу.

– Не то спросил. Ты готов слушать? Тебе ведь туда возвращаться.

– Если я правильно усвоил информацию, то кроме двух ночей, 22 сентября и 22 марта, все остальные дни и ночи в Позднем абсолютно безопасны. Так?

Захар тоже выпил. Закусил. Закурил. Предложил вонючую папиросу Соболеву. Соболев давно скурил свои сигареты, с пивом, а новые не купил. Пришлось угощаться, чем Бог послал. Табачок в папиросах был крепким и дешевым, Костя с непривычки закашлялся.

– Так-то оно так. А ты говоришь, встретил Марка? И что он сказал тебе?

– Сказал, чтобы я убирался. Что он не звал меня на свою землю.

– Не связывайся с Марком. В нём нет ничего святого.

– А… он жив? – Захар пожал плечами.

– Насколько я знаю, в 1984м был жив-здоров.

– А Петина мама? Она… она – зомби?

Захар хмыкнул, затянулся и кивнул.

– Ух… давайте перекурим. Я что-то подзагрузился под крышечку этими байками из склепа. – Соболев тихонько отключил диктофон и вернул телефон в рабочий режим. Тотчас посыпались смс о пропущенных звонках. Звонил Андрей, одиннадцать раз. Два пропущенных было от Татьяны, бывшей жены. И один вызов от Вити. О как! Все разом про него вспомнили. – Захар, я пойду на улицу, пару звонков надо сделать.

– Иди, чего ж нет. Погоди! – дед встал, наложил остывших пельменей в глубокую железную миску. – Пёсика покорми.

Соболев сунул миску Гэри, тот степенно зачавкал. Первым делом Костя набрал Андрею. Первым делом самолеты, как говорится.

– Ты куда подевался, – заорал в трубку Морозов, – я думал, тебя дед пристрелил!

– Всё нормально. Пью водку. Получаю информацию. Всё по плану. Освобожусь – наберу.

– Костя, ты в Сибирь водку с пивом пить приехал, да? Признавайся. У вас в Москве дефицит алкоголя?

– Слушай, – забубнил Соболев вполголоса, – у него день рождения. Девяносто семь лет. Я составил компанию. Мы общаемся. Всё нормально, хватит нагнетать.

– А-а, ну если ты ни грамма