Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

уехать: приказом запрещено. В Красноярске было несколько таких эвакуированных предприятий, и, как следствие, не одна поломанная жизнь. Находиться в квартире с бывшей и её новым мужем у вояки нет никаких сил. Или, например, выжил каким-то чудом заключенный, отправленный на фронт кровью смывать свои грехи, вернулся, а у него всё примерно то же самое. Его-то и вообще никто не ждал. Штраф батальонами на фронте закрывали все слабые стороны, там выживали единицы. И вот эти люди находили себе пристанище в нашей деревне. Марк тщательно отбирал кандидатов. Испытывал. Были у него свои методы. Например, брал человека с собой на охоту, и там провоцировал какую-нибудь опасную ситуацию. Ловушки заранее ставил. Кто справился – добро пожаловать. Но человек должен был понимать, что поселившись у нас, он лишается связи с государством. Мы жили исключительно своим трудом. Ни наше поселение, ни мы сами, не числились ни в одном государственном документе. Ты видел дорогу? Это она сейчас стала дорогой. Насколько я знаю – меня там уже не было – после того, как советский союз скончался в муках, и всем на всех, в общем-то стало наплевать. Коллективизация вымерла, как явление. А раньше дорога была очень условная, и не прямая. И съезд с шоссе был не виден. Стоит лес себе, да стоит. А что там за лесом – кого волнует. Думаю, Соня ещё что-то там наколдовала. Чтобы чужак не смог найти деревню. Она довольно скоро переехала из леса к нам. Марк построил ей дом. Как не отпирался мой дядька, а была у них связь. Тамара всплакнула пару раз, но Марк быстро ей объяснил, что со своими мещанскими условностями она может отправляться обратно. И жена быстро успокоилась. У них долгое время не было детей. А я категорически отказывался жениться, чем очень огорчал отца. Марк пробовал со мной говорить на правах заботливого дяди и хозяина поселения:

– Захар, ты уже взрослый мужчина. Нужно продолжать род. Создавать свою семью. Тимофею внуков охота. Зачем ты его расстраиваешь? Ты – всё, что у него есть.

– А ты свою жену любишь?

– Конечно!

– Марк, ты мой дядя. И может ты всему этому хозяин. Но мне ты не хозяин. Давай, я сам решу, как мне жить.

– Да, ты пойми, это странно. Взрослый мужик живет бобылем.

– И что? Это личное дело каждого. Не нравится, как я живу – могу в монастырь податься. Там в самый раз буду.

– Не смей даже! Тимку это убьёт.

– Я поэтому тут и торчу. В свои двадцать пять. Чтобы отца не огорчать. Но жениться вы меня не заставите. Отстань пожалуйста, Марк. Я ни в чём тебе наперекор не иду, живу по твоим правилам. Но личное пусть будет личным.

От меня отстали. Но отец в душе продолжал переживать, хоть и тщательно скрывал это. А ещё через пять лет стало очевидным то, что сначала было только догадкой. Первым делом предположили, что время течет в деревне как-то иначе. Потому, что и Марк, которому было уже за пятьдесят, и отец, который был его на два года моложе, внешне оставались всё теми же сорокалетними мужиками, которые приехали в сорок втором году. Но может быть время было вовсе не при чем, и у Сониного заклинания просто был какой-то побочный эффект. Марк позвал меня с собой, чтобы поговорить с колдуньей. У них с Тамарой так и не было детей, и меня он воспринимал, как наследника, преемника.

– Соня, ты также прекрасна, как в тот день, когда мы познакомились. Напомни мне, сколько лет прошло?

– Десять, Маркуша.

– Десять… я тут вот что заметил. А мы ведь не стареем. Что это такое может быть?

– Заметил он… ты чем-то недоволен? По всему миру люди жизни кладут, чтобы отыскать эликсир молодости. А тебе с доставкой привезли. И что не так?

– Соня, это из-за того ритуала, да? Против призраков?

– Марк… я не знаю. Но даже если так. Отлично же!

– Само по себе и правда неплохо. Да вот только мы не знаем, какая обратная сторона может быть у этого приза. Ты знаешь?

– О, Господи, да никакой.

– Но, ты ведь говорила, что до этого максимум чистила дома от одного – двух духов. Что никогда не изгоняла столько сразу.

– Говорила. Но тебе же надо было, вынь да положь. А как откажешь такому мужчине? – Соня кокетливо повела плечами.

– Знаешь, Соня… ведьма ты может и грамотная. Но ты баба. Дура. Я чувствую, это месть духов.

– Хороша месть, избавление от старости. – хохотнула Соня. – Сам дурак. Будешь оскорблять – прокляну.

– И поедешь обратно в свою лесную избушку. Я тебя содержу, так что прикуси язычок.

– Потому, что я не могу сама заработать. Когда я в лесу жила, ко мне со всего района люди приезжали. Даже в войну. А тут я в изоляции.

– Ну, так возвращайся в лес!

– Чтобы состариться и сдохнуть? Нет уж, спасибо. Если это какой-то дополнительный бонус к заклинанию от призраков – надо жить да радоваться.

– Ох, не кончится это добром, я прям чую. – помолчав, ответил Марк. – Но ты радуйся. Пока можно.

Жили и радовались. Вот только с тех пор новеньких в деревне не появлялось. Марк позаботился. Рождались дети, вырастали. Деревня продолжала потихоньку строиться. Каждый был при деле. Социальная связь с внешним миром была не нужна. Небольшое хозяйство в каждом дворе, продажа домашних продуктов и поделок в райцентре, чтобы докупить необходимое. Для электричества раздобыли отличный армейский генератор. Потом уже, когда мощности генератора перестало хватать на все дома, как-то подрубились к сетям, проложенным вдоль шоссе. Незаконно, конечно. Но Марк, на всякий случай, подстраховался и завел дружбу с парочкой важных людей из администрации. Они поддерживали нашу автономность и неприкосновенность за возможность ездить к нам на охоту с баней, домашним самогоном и шикарной закуской. Приезжали вместе со своими любовницами. До такой низости, чтобы использовать местных девушек, Марк слава Богу не дошёл. Он изо всех сил старался быть мудрым хозяином, а, по-моему, попросту, боялся подорвать свой авторитет. Сельчане, все без исключения, поняли какое счастье им привалило в виде вечной молодости, и никто уже никуда не рвался. Развлечения были деревенские: выпить, попеть, поплясать. Кто хотел – покупали, привозили и читали книги. Я читал много. И эти книги напоминали мне о том, что всё неправильно от начала и до конца. Лучше бы я пошел на фронт в сорок втором. Но я не мог ослушаться или огорчить отца, и вот теперь где-то там