Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

новая проблема возникла, как только представители царя с нескрываемым удивлением выяснили, что посольство не привезло с собой денег, а значит, русское правительство не имело никакой возможности получить обещанную сумму немедленно. Реакция оказалась стремительной — русская сторона сразу же объявила переговоры несостоявшимися, приказав ливонцам немедленно удалиться из страны. Вечером того же дня им были возвращены преподнесенные царю дары, а 12 декабря ливонское посольство было с побоями и оскорблениями выдворено из столицы.

На следующий день послы добрались до Черного яма в окрестностях Москвы, а 14 декабря к ним туда прибыл пристав, которому было поручено препроводить посольство до границы. В беседе с послами он выразил недоумение их скорым отъездом из Москвы, предложив скорее вернуться и бить челом государю, чтобы убедить его дать время для сбора дани и тем самым избежать войны. Памятуя о разгроме посольства в Москве, дипломаты запросили гарантий безопасности и пристав отправил на этот счет письмо к царскому двору. Ответ, по всей видимости, был отрицательным, поскольку 15 января посольство прибыло в Новгород, намереваясь покинуть территорию России. Возвращаясь на родину с дурными вестями, послы отмечали движение царского войска по направлению к ливонской границе, что явно свидетельствовало о подготовке к вторжению, а значит, о мирном решении противоречий уже не могло быть и речи. В Новгороде ливонское посольство было подвергнуто аресту, однако это неожиданное заключение оказалось недолгим и 25 января ливонцы наконец прибыли в Нарву.

Дневники посольства 1557 года и содержащаяся в них информация о ходе переговоров касательно «юрьевской дани» позволяют ответить на два главных вопроса, связанных с началом Ливонской войны: в чем именно заключался интерес Ивана IV по отношению к Ливонии? была ли эта война неизбежной? Ответ на первый вопрос бросается в глаза сразу же, поскольку занимает большую часть русско-ливонских переговоров, предшествующих началу войны — в первую очередь, русскому царю от Ливонии были нужны деньги. Вопреки устоявшемуся в историографии мнению, что Иван Грозный использовал «юрьевскую дань» лишь как предлог для начала войны за выход к Балтийскому морю, материалы посольских дневников 1557 года свидетельствуют о том, что именно вопрос ее уплаты играл определяющую роль в политических расчетах русского царя касательно ливонских земель. Однако смысловое наполнение «юрьевской дани» не ограничивалось сугубо финансовой стороной вопроса. Как считают исследователи, во многом ее содержание было связано с представлениями о ливонских землях как о «вотчине» русского царя и представляло собой форму легитимизации территориальных претензий Ивана IV[386].

Тезис о принадлежности территории Ливонии владениям великих Московских князей широко представлен в русских письменных источниках второй половины XVI века, однако его изначальное происхождение доподлинно не установлено. Согласно гипотезе эстонского историка Анти Селарта, идея о Ливонии как о «вотчине» берет свое начало из «Сказания о князьях Владимирских»[387]. Согласно этому литературному произведению, легендарный родоначальник великокняжеской династии Рюрик берет свое происхождение от Пруса, «родича» римского императора Октавиана Августа, отдавшего во владение родственнику земли по реке Неман. Наличие подобной династической легенды позволяло не только претендовать на земли Великого княжества Литовского, но и оправдывало территориальные претензии по отношению к Ливонии и Пруссии как к «вотчине» русского царя, отколовшейся от прочих владений в период монголо-татарского ига. Статус «вотчины» подкреплялся подчеркнуто неравным статусом России и Ливонии в дипломатической документации, где также воспроизводилась мысль о праве наследственной власти русского царя над ливонскими землями[388].

В контексте представлений Ивана IV о собственной власти признание ливонцами обязательств по уплате «юрьевской дани» означало закрепление за ними подчиненного статуса «данников», что обеспечивало необходимые основания для фактического включения Ливонии в состав Московского государства. В этом отношении можно провести некоторую параллель межу политической практикой двух государей-противников — Ивана IV Грозного и Сигизмунда II Августа. В борьбе за контроль над восточным побережьем Балтики оба правителя искали правовое обоснование, представляющее утверждение их власти в Ливонии как возобновление издревле существовавшего «справедливого порядка». Ключевую роль в отношениях такого рода имел исторический прецедент, древность которого прямо влияла на весомость аргументации сторон. Однако если польско-литовский государь, прикрываясь статусом протектора Рижского диоцеза, постепенно укреплял свое влияние в Ливонии путем продвижения политических сторонников, то Иван IV избрал механизм силового принуждения ливонских «данников» к исполнению финансовых требований, что означало бы признание зависимого статуса и подчинение власти русского царя.

Была ли Ливонская война неизбежна? В рамках классической теории, согласно которой причиной конфликта было стремление Ивана IV заполучить контроль над торговыми портами в Балтийском море, ответ вполне однозначен[389]. Однако в ходе переговоров конца 1557 года вопрос о торговле практически не обсуждался, а те соглашения, что все же были заключены, позволяли ливонским купцам «торговать где угодно им», что трудно увязать с наличием у русского царя протекционистских настроений. Гарантий доступа русских купцов к Балтийскому морю ливонские послы ему также не предоставили, но Иван IV, как видно из протоколов обсуждения, не слишком интересовался этим вопросом. С приобретением Казани и Астрахани в руках русского царя была вся Волга, что позволяло без помех развивать традиционное для Москвы восточное направление торговли.

Если война в Ливонии была делом решенным, то не было бы никакого смысла вести долгие переговоры, сквозь долгие прения идти к заключению соглашения, которое оказалось расторгнуто лишь потому, что у ливонцев не оказалось при себе нужной суммы. Между тем обстоятельства проведения русско-ливонских переговоров, предшествовавших началу «январского похода» 1558 года, позволяют судить, что решение о начале вторжения не было безоговорочным и при определенном стечении обстоятельств Ливонская война могла не состояться. В ситуации с Ливонией для Ивана IV был вполне приемлем любой сценарий развития событий: ливонцы либо заплатят сами, признав тем самым руку русского царя, либо он «возьмет свое» силой, призвав «данников» к ответу. Однако, как показали последующие события, речь еще не шла о присоединении ливонских земель к Московскому государству — эта идея сформировалась уже в ходе самой войны. Тезис о Ливонии как о «вотчине» русских царей, точно так же, как и смысловое содержание протекторства Ягеллонов, перестраивался по мере развития ливонского конфликта, обрастая новыми аргументами в зависимости от актуальной моменту политической ситуации и поставленных в этой связи целей.

Глава 9

«Январский поход».

Начало Ливонской войны

Попытка дипломатического разрешения назревающего конфликта между Ливонией и Россией закончилась неудачей, и 24 января 1558 года русские войска перешли границы Ливонии, предприняв наступление на Дерпт[390]. Эта карательная экспедиция получила название «январский поход», и широко представлена в русском летописании[391], ливонских источниках[392], научных исследованиях[393]. Уже Бальтазар Рюссов в