Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

в свои руки <...>, чтобы кроме права покровительства и опеки прочный статус его королевского величества земель, особенно соседних, полностью уничтожить». В связи с этим в обращении выражается уверенность, что Сигизмунд II Август как протектор архиепископства и в силу кровного родства окажет необходимую помощь, поскольку «в интересах его королевского величества чтобы московит в Ливонии не воцарился», поскольку «заняв порты Ревеля и Риги, они станут приобретать разного рода вещи, необходимые для войны» и, покорив Ливонию, приступят к разорению Великого княжества Литовского. Согласно мнению автора, Сигизмунд II Август должен оказать помощь если не всей Ливонии, то по крайней мере «той части этой провинции, которая признает его величество протектором, и уже о том просила», что послужит в качестве примера для ливонских земель «чтобы они прежде, чем [самим] идти к протекторству, поверили бы, что исполняющие [это право] обеспечат безопасность архиепископства», для чего следует «тихо сделать так, чтобы его королевское величество был признан наисветлейшим государем [Вильгельмом] в качестве защитника (defensiorem) присоединенной провинции». При этом в обращении подчеркивалось, что значение права протекторства играет большую роль, чем кровные узы — «это дело [будет] исполнено ради укрепления его [Сигизмунда] известного протекторства, и он не удовлетворится, делая это лишь из-за близкой кровной связи»[458].

К сожалению, ответ Сигизмунда II Августа на это обращение неизвестен, однако его отношение к новому витку «ливонского дела» просматривается в его ответе ливонским послам, данном в октябре 1558 года. В этом документе польско-литовский государь сообщал, что «королевский совет на недавнем сейме в Петрикау смог изыскать, с помощью каких средств на полном доверии и со знанием дела его королевское величество против врага сможет оказать помощь <...> [а именно] заключить такой сильный союз с Ливонией, по условиям которого его королевское величество обязан будет взять на себя подобную защиту <...> [поскольку] его королевское величество против клятвенного мирного союза хотел бы действовать с соблюдением права»[459]. В форме намека, хоть и весьма прозрачного, в своем обращении к ливонским посланникам он сообщил о необходимости создания более тесной связи (речь в этом документе едва ли идет о союзе, поскольку, согласно условиям Позвольского договора 1557 года, таковой уже имел место быть), очевидно, подразумевая под этим переход ливонских земель под его управление.

Вопреки словам Сигизмунда II Августа, в материалах Петроковского сейма 1558 года обсуждение ливонской проблемы практически отсутствует — польские паны гораздо большее внимание уделили дискуссии о расширении собственных привилегий, угрозе нового татарского нашествия и религиозным спорам. Тема Ливонии обсуждалась очень ограниченно, сугубо в контексте противостояния с Россией — с установлением там власти Ивана IV, последний получит сильные крепости и доступ к балтийским портам, что представляет угрозу не только для Великого княжества Литовского, но также для Пруссии и самих коронных земель[460].

И хотя сейм одобрил сбор налога на военные нужды и «общую оборону», данное решение не было подкреплено резолюцией, к тому же спектр активно обсуждаемых проблем скорее предполагал, что эти деньги надлежало потратить на оборону южных границ от татар, а не на защиту ливонских земель[461].

По мнению Е. Лелевеля, которое также разделял и С. Карвовский, подобная отстраненность польской стороны была вызвана конфронтацией двух противоборствующих группировок в окружении Сигизмунда II Августа: протестантов-литовцев, возглавляемых Николаем Радзивиллом Черным, и католиков-поляков во главе с Филиппом Падневским. Первые выступали за немедленную войну с Россией и проведение активной политики в Ливонии силами обоих государств; вторые же отказывались оказывать бескорыстную помощь, используя этот вопрос в качестве рычага принуждения к заключению реальной унии на условиях подчинения Литвы Польской Короне[462]. Данная ситуация стала проявлением в известной мере классических польско-литовских противоречий: давление со стороны поляков по вопросу об унии было перманентным и усиливалось по мере возникновения у литовских панов потребности в военной или финансовой помощи со стороны Польши, что вполне закономерно вызывало сопротивление литовских панов[463]. Это свидетельствует о слабости внутренней связи между частями унитарного государства; в частности, данное обстоятельство стало основой конфликта польской и литовской шляхты на Петриковском сейме 1558 года, в результате которого польская шляхта, вновь получившая отказ на предложение новой унии, решила не оказывать финансовой помощи Литве, отстранившись от участия в ливонских событиях[464]. Вследствие этого Сигизмунд II Август сосредоточил свои усилия на Великом княжестве Литовском, где пробыл последующие три года, в течение которых вальные сеймы в Польше не созывались[465].

Куда большую активность в отношении ливонского вопроса проявила Литва, где 28 октября 1558 года Сигизмундом II Августом по этому вопросу был созван совет радных панов[466]. Заручившись поддержкой литовской знати, он предпринял меры по военной подготовке — 28 ноября 1558 года господарская канцелярия постановила возобновить сбор чрезвычайного военного налога (серебщины)[467], притом в течение двух последующих лет она должна была взиматься в удвоенном размере[468]. Параллельно с этим был отдан приказ о подготовке к созыву местного рушения шляхты в крепостях на северной границе Литвы[469]. В обмен на это литовские сословия просили наделять имениями в Ливонии только подданных Великого княжества Литовского, опасаясь, по всей видимости, проникновения в этот регион польской шляхты и панства. Не желая портить отношения с ливонскими сословиями, Сигизмунд II Август отклонил это прошение, аргументировав отказ тем, что ливонские земли ему не принадлежат, но все же пообещал, что в случае изменения ситуации литовская шляхта будет иметь приоритет в этом вопросе[470]. Немаловажно отметить, что на сейме в Вильно также прозвучала просьба об исправлении границ с Ливонией и «где бы что шляхетского было кому забрано, абы то томуж было привернено»[471], что вновь возвращает нас к проблеме ливонско-литовского пограничья, уже рассмотренной выше. По этому вопросу Сигизмунд II Август отвечал, что «его милость около того Мистра Лифлянтского напомянути рачит, и кгды ся тые границы направят и постановят, его королевская милость што слушного в той прозьбе вашей обачивши учинити рачит»[472].

Одновременно с вышеуказанными мероприятиями также была продолжена дипломатическая работа по двум направлениям — с Крымским ханством в целях нормализации отношений и обеспечения надежного тыла[473], а также с русским царем[474]. Весной 1559 года в Москву прибыло литовское посольство, возглавляемое подляшским воеводой Василием Тышкевичем, которое, исходя из ожиданий российской стороны, должно было заключить «вечный мир», чтобы совместно «от басурман оборону христьянству чинити»[475]. Однако литовские послы неожиданно выдвинули требование возвращения Литве ряда спорных территорий (в том числе Смоленска) — условие, которое оценивается исследователями как заведомо невыполнимое[476] — что не нашло