Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

своей хронике обратил внимание на демонстративный характер русских военно-оперативных действий, предполагавших широкий фронт наступления, мобильность продвижения войск, отсутствие оккупации, тактику «выжженной земли», и писал, что «русские пришли в Ливонию не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев, а только доказать им, что он [Иван IV Грозный] не шутит»[394]. Постояв под Дерптом, русские войска двинулись на Нейгаузен (Вастсейлину), Киримпе и Мариенбург (Алуксне), к «морю» (Чудскому озеру) за реку Омовжу (Эмайыги), на юг к Розиттену (Резекне) и на Нарву, не удаляясь от границы далее, чем на один конный переход[395].

В исторической науке существует мнение, что, несмотря на ультиматум по поводу «юрьевской дани», ливонцы не слишком-то верили в возможность реального военного столкновения с Россией, в силу чего и не предпринимали никаких мер по подготовке обороны[396]. Подобного мнения придерживались и некоторые ливонские хронисты. Так, например, Рюссов упрекал Орден и ливонских государей в бездействии, поскольку те даже во время нападения царского войска ничего не предприняли, ограничившись глухой обороной замков[397].

В данном случае налицо личная предвзятость хрониста, поскольку Рюссов, как протестантский пастор, был неприязненно настроен и к Ордену, и к католическому духовенству, в то время как архивные материалы отнюдь не свидетельствуют о бездействии ливонских государей накануне и в начальный период Ливонской войны. В сборнике документов под редакцией К. Ширрена содержатся документы, свидетельствующие о том, что в октябре 1557 года магистр вербовал солдат в Германии и сам находился близ русско-ливонской границы, опасаясь вторжения царского войска[398]. Реальность угрозы со стороны Ивана IV и необходимость сбора сил и средств для обороны страны отчетливо понимали в Риге, Ревеле и Дерпте[399], и с началом «январского похода» магистр предпринимал усилия по осуществлению срочной мобилизации, пытаясь подготовить Ливонию к обороне[400]. Известны усилия орденских фогтов из Вейсенштейна (Пайде) и Нарвы[401]. Особенно интересными представляются сообщения об отрядах самообороны ливонского дворянства и крестьян[402], что можно считать ответной реакцией на разорение местности противником.

Характер «январского похода» не предполагал длительного ведения боевых действий, и весной 1558 года царские войска вернулись в Псков. В ходе этой военной акции Ливонии был причинен серьезный ущерб, что было фатально в случае нового нападения, угроза которого была вполне реальна[403]. В этой обстановке начался новый этап мирных переговоров, инициатором которых стал царский воевода Шигалей, который сам обратился к Дерптскому епископу с советом не провоцировать царя на продолжение войны и как можно скорее направить послов в Москву, выплатить затребованную царем дань и заключить мир[404]. Ливонцы продолжать войну не хотели, а потому уже в марте послы прибыли к Шигалею и затем проследовали в Москву[405]. В ходе переговоров им удалось добиться заключения полугодового перемирия для сбора средств на выплату «юрьевской дани»[406].

Сложившаяся в Ливонии ситуация была исключительно непростой и требовала немедленного взвешенного решения. С этой целью весной 1558 года был созван ландтаг[407], на котором Вильгельм выступил с предложением без согласования с Империей искать помощи соседних государств и в особенности Польско-Литовского государства, куда уже отправилось его посольство[408]. Также он призвал ливонцев признать польско-литовского государя протектором не только Рижской епархии, но и всей Ливонии, после чего, как полагалось, Сигизмунд II Август примет на себя военные расходы и возьмет в свои руки переговоры с Иваном IV, способствуя скорейшему заключению мира[409]. Эта инициатива была неоднозначно воспринята ливонскими сословиями, поскольку, как свидетельствуют рецессы этого представительного собрания, сословия хоть и склонялись к мирному урегулированию конфликта с Россией и скорейшему возобновлению торговли, они не вполне доверяли польско-литовскому государю[410]. В итоге предложения архиепископа не нашли достаточной поддержки; ландтаг постановил собрать требуемую царем сумму и удовлетворить требования Ивана IV в сфере торговли. Вскоре после мартовского ландтага началась подготовка ливонского посольства в Москву[411]. Параллельно этому проводились мероприятия по преодолению разрушительных последствий «январского похода»[412]. Аккумулировав финансовые вложения со стороны городов и сословий, магистру все же удалось собрать затребованную Иваном IV сумму[413]. Однако нужный момент был упущен, поскольку к тому времени перспектива получения от ливонцев денег уже не соответствовала амбициям русского царя, сменившего курс на присоединение ливонских земель к России.

Вторжение царского войска в Ливонию едва ли было неожиданностью для Сигизмунда II Августа, однако это событие и последующие претензии царя на ливонские земли радикально изменили геополитическую обстановку в Балтийском регионе. Последовательное подчинение Ливонии польско-литовскому государю посредством права протекторства, которое к концу 50-х годов XVI века уже начало приносить плоды, было возможно лишь в условиях сохранения пассивности соседних с Ливонией держав. Вдобавок, с включением в балтийскую политику России «ливонское дело», изначально являвшееся личным предприятием Сигизмунда II Августа как протектора Рижской епархии, трансформировалось в дело государственной важности, непосредственно связанное с обеспечением безопасности Великого княжества Литовского. Однако прямая военная конфронтация с Россией требовала привлечения значительных средств, изыскание которых было затруднительно в силу особенностей внутреннего устройства Польско-Литовского государства. Чтобы нарушить действующее русско-литовское перемирие и начать войну, Сигизмунду II Августу требовалось заручиться одобрением шляхты, однако получить его было весьма затруднительно, поскольку и польская и литовская шляхта в большинстве своем призывали своего государя сосредоточиться на нормализации отношений со Священной Римской империей, обороне южных границ от татар и турок, урегулированию вопросов, связанных с движением экзекуционистов и конфессиональным спорам[414]. Вдобавок, положение серьезно осложнялось угрозой на южных рубежах. В конце 1557 года крымские татары совершили опустошительный набег на Волынь и Подолию[415], в связи с чем прямая конфронтация с русским царем в конечном счете могла обернуться для Польско-Литовского государства войной на два фронта. И хотя Сигизмунд II Август в своем письме к архиепископу Вильгельму от 21 марта 1558 года высказывал решительную готовность оказать ему помощь против царского войска, невзирая на татарскую угрозу и агрессию турок в Венгрии, он сделал оговорку, что это может произойти лишь по истечении срока русско-литовского перемирия и при условии, что до этого момента Ливония не заключит с царем «нерушимого мира». До тех же пор король рекомендовал ливонским ландсгеррам «на любых условиях заключить перемирие с князем Московским, а также устранить помыслы о войне на то время, которое обозначено в договорах и известно рижскому архиепископу»[416]. Ситуация вынуждала Сигизмунда II Августа экстренно переосмыслить свою ливонскую политику, что требовало привлечения дополнительных сил, ресурсов и, в первую очередь, времени, что предопределило переход стратегической инициативы к Ивану IV.

Весной 1558 года в Литву было отправлено царское