Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

Реальные же усилия Сигизмунда II Августа в тот момент были сосредоточены на усилении позиций сторонников сближения Ливонии с Польско-Литовским государством посредством их реституции, как это было сделано для коадъютора Кристофа и архиепископа Вильгельма. В конце января 1558 года в Ливонию прибыло польское посольство для осуществления контроля за ходом реституции[441]. В том же ключе действовали архиепископ Вильгельм и герцог Альбрехт, убеждая сословия принять обратно Яспера фон Мюнстера и других сторонников архиепископа, бежавших из страны в ходе «войны коадъюторов», поскольку их возвращение в Ливонию означало также возвращение имевшихся в их распоряжении конных и пеших вооруженных отрядов[442]. Сигизмунд II Август ходатайствовал за Мюнстера при императорском дворе, добиваясь снятия обвинения и восстановления в правах опального ландмаршала и других его приверженцев[443].

Магистр Фюрстенберг, лишенный возможности сопротивляться реституции открыто, всячески затягивал процесс, ссылаясь как на фиктивные причины, так и на объективные обстоятельства, связанные с вторжением царского войска[444]. Весьма примечательна в этом отношении позиция комтура Доблена (Добеле) Тииса фон дер Рекке, изложенная в его письме магистру от 30 января 1558 года. Автор, глубоко возмущенный вмешательством Сигизмунда II Августа во внутренние дела Ливонии, предложил магистру Фюрстенбергу как можно скорее заключить мирный договор с Москвой и объединиться с Иваном IV против «негодяев», среди которых был указан и ландмаршал Яспер фон Мюнстер, и Сигизмунд II Август, так как они «не желают мира Ливонии»[445]. Подобное видение ситуации замечательно иллюстрирует отношение Ордена к перспективам сближения с партией архиепископа и Польско-Литовским государством. Однако осознание реальности внешней угрозы сразу с двух сторон и полной беспомощности в этой связи вынуждало ливонцев искать союзников среди ближайших соседей для получения военной поддержки.

Сближение с Москвой было возможно, однако не могло быть никакой уверенности в том, как именно русский самодержец будет вести себя в отношении ливонских земель в дальнейшем, поскольку действия Ивана IV слабо укладывались в рамки европейских представлений о законности. Польско-литовский государь, даже с учетом его роли в подготовке «коадъюторского дела», все же старался придать своим действиям правовой характер, и хотя бы в этом отношении явно лучше подходил существовавшей в Ливонии системе ценностей. Однако это же обстоятельство не позволяло просто ввести польско-литовские войска в интересующие земли, поскольку без убедительного основания подобная акция была бы воспринята как вооруженная экспансия, что грозило серьезными проблемами в отношениях с остальной Европой и ограничивало возможности кооперации с потенциальными союзниками Сигизмунда II Августа в самой Ливонии. Вдобавок, сбор войска подразумевал необходимость вовлечения и организации широких слоев шляхты, видевшей в ливонских землях исключительно пространство для собственных владений. Путем решения обеих проблем, одновременно обозначившим перспективы территориального расширения и склонившим мнение ливонцев на сторону польско-литовского государя, стало дальнейшее приспособление политико-правового концепта протекторства к актуальным геополитическим реалиям, а именно его трансформация в отношения частичной зависимости и расширение власти протектора на всю Ливонскую конфедерацию.

Глава 10

Ливонские проекты инкорпорации

Ощутив в ходе «январского похода» всю серьезность намерений Ивана IV, ливонцы начали искать пути к умиротворению русского царя. Выступая на ландтаге, архиепископ Вильгельм выдвинул предложение заключить перемирие с «кровожадным наследственным врагом» любой ценой, даже если ливонским сословиям придется выплатить в счет «юрьевской дани» 60 000 талеров или более крупную сумму, которая будет собрана со всех ливонских сословий[446]. Инициатива архиепископа была поддержана представителями Риги, Ревеля и Дерпта, поскольку «невыносимый мир был бы предпочтительнее справедливой войны», особенно в условиях отсутствия помощи извне, поскольку Империя находилась слишком далеко и была поглощена противодействием турецкой экспансии; польский и шведский короли же были связаны условиями мирных договоров с Россией[447], а престарелый Кристиан III Датский, и ранее не проявлявший особой активности в ливонском вопросе, прямо отказался помогать Ливонии[448].

Общая пассивность соседних государств создала необходимый фон для возобновления Иваном IV боевых действий в Ливонии, но уже с другой целью — вместо разового карательного похода в ответ на неуплату дани в этот период началось полномасштабное военное вторжение. Об изменившемся отношении к «данникам» красноречиво свидетельствует не только захват замков и прилегающих к ним территорий, но и включение Ливонии в титулатуру русского царя, что указывало на принадлежность этих земель к владениям Ивана IV[449]. По всей видимости, не получив действенного отпора ни на ратном, ни на дипломатическом поприще, Иван Грозный поставил новую цель: вместо принуждения ливонцев к признанию зависимости просто завоевать их. Брошенная на произвол судьбы Ливония едва ли могла оказать достойное сопротивление столь сильному противнику, каким являлась Россия, что предопределило ряд военных побед царского войска, самыми значимыми среди которых было взятие Нарвы 11 мая и Дерпта 18 июля 1558 года[450]. Успехи Ивана Грозного и его претензии на обладание ливонскими землями поставили ливонцев перед перспективой объединения с политически, религиозно и культурно чуждым ей государством. Ситуация определила срочную необходимость в обретении союзника, в связи с чем Вильгельм обратился к ливонским сословиям, призвав их вновь обратиться за помощью к Сигизмунду II Августу, открыто заявив о своем намерении перейти под власть Польской Короны, к чему также призвал и всех прочих[451].

Однако сословия и государи Ливонии в большинстве своем не разделяли намерение архиепископа. Сословия дерптской епархии рассчитывали на поддержку Польско-Литовского государства, но в гораздо меньшей степени, по примеру Ревеля и Риги полагаясь на заступничество со стороны Дании[452]. Обратиться к датскому королю предпочел и магистр Ордена, Вильгельм Фюрстенберг, мотивируя это отказом Сигизмунда II Августа оказать немедленную помощь[453]. Со стороны Кристофа Мекленбургского предпринимались попытки изыскать необходимую помощь у Священной Римской империи, королей Дании и Швеции[454]; но не преуспев в этом, он намеревался бежать из Ливонии, чему воспрепятствовали архиепископ и прусский герцог Альбрехт[455]. Даже перед лицом непосредственной угрозы консолидации ливонских государей и сословий перед лицом внешнего врага не произошло; напротив, их действия носили разрозненный и некоординированный характер, как в поисках внешнего союзника, так и в организации обороны — конфедерация трещала по швам и стремительно шла к распаду[456].

Первые намеки касательно объединения с Польско-Литовским государством можно увидеть в обращении посланника прусского герцога Венцеслава Шака к Сигизмунду II Августу, датированном 20 сентября 1558 года[457]. В первую очередь обращает на себя внимание тот факт, что в его официальную титулатуру было включено обращение как к «государю Ливонии» (domine benelissime terrarum Livoniae). Содержательная часть документа начинается с описания плачевного состояния Ливонии, опустошенной царскими войсками, которые «намерены взять архиепископство Рижское