Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

пожелают вернуть обратно уступленные земли и крепости, то тогда в счет военных расходов ливонцам следовало выплатить 600 тысяч флоринов, а до тех пор магистру надлежало довести до сведения своих подданных, «чтобы они во всем слушались и подчинялись нашим благородным префектам и официалам», которые «объединят свои замки, что будут им доверены, с замками и войсками Ливонии, упрочат друг друга взаимным советом, чтобы они вели дела посредством общего порядка и общих решений», приняв гарантию того, чтобы войсками Сигизмунда II Августа «не творилось опустошение этой провинции или какое-либо обременение». В случае захвата территории, принадлежащей противнику, ее следовало поделить между Ливонией и Литвой, за исключением ливонских областей, оккупированных Иваном IV — в этом случае земли отходили к их старым владельцам. Спорная ситуация на ливонско-литовской границе также затрагивалась в тексте договора, однако окончательное решение этого вопроса официально откладывалось «до момента реституции презентур», то есть до возвращения занятых областей после выплаты вышеуказанной суммы в 600 тысяч флоринов.

15 сентября 1559 года это соглашение было подтверждено архиепископом Вильгельмом и его коадъютором Кристофом[506]. Документ, обозначенный как «соглашение» (confirmatio), представляет собой прямой личный договор сословий Рижской архиепархии с Сигизмундом II Августом, согласно которому архиепископ и коадъютор передавали «себя, капитул, сословия <...> в доверие, покровительство и под полный протекторат его королевского величества». Условия (военная защита, посольство к царю, сохранение прав, имущества, запрет новых налогов, возврат земель) и обязанности (повиновение префектам и официалам, выплата 100 тысяч флоринов в счет военных расходов, передача замков и областей, соблюдение Позвольского договора) в целом идентичны тем, что были закреплены в Виленском соглашении, однако субъектом договора в данном случае выступала не вся Ливония, а только архиепископ и сословия епархии. Заключение прямого соглашения с Сигизмундом II Августом вполне соответствовало как сепаратистским устремлениям Вильгельма, стремившегося отмежеваться от Ордена и вести независимую политику, так и территориальным интересам Польско-Литовского государства. Обладание Ригой и Рижским архиепископством являлось для польско-литовского государя первостепенной целью, что проявило себя впоследствии, по мере размещения в Ливонии литовского войска[507]. Прямой договор с рижскими сословиями был весьма удобен, поскольку в случае невозможности выполнить обязательства по отношению ко всей Ливонии оставалась возможность его соблюдения по отношению к той части конфедерации, обладание которой имело для Польско-Литовского государства больший приоритет. В тексте договора присутствует еще одна интересная деталь, объясняющая его политическое значение. В этом документе ясно указано, что официальное признание протекторства Сигизмунда II Августа необходимо, «чтобы его королевское величество мог быть свободен от присяги и союза [с Москвой]».

Подписание первого Виленского договора знаменовало собой начало нового этапа в истории Ливонской войны, поскольку в нее включился политический игрок, до этого момента придерживавшийся политики невмешательства. Опора на положение о праве протекторства, сложившемся в рамках имперского правового поля, была весьма удобным фундаментом для полемики с императором и сословиями Священной Римской империи, поскольку переход Ливонии под власть польско-литовского государя представлялся как реализация древнего (что было немаловажно для подтверждения его валидности) права, дарованного ему самими же императорами, гарантирующего ливонскому ландсгерру покровительство и защиту, которые сама Империя была не в состоянии обеспечить. Кроме того, переход всей Ливонии под протекцию Сигизмунда II Августа предоставлял ему весомый аргумент для нарушения действующего перемирия с царем, притом вся ответственность за это — по крайней мере, в соответствии с европейскими представлениями о законности — возлагалась на Ивана IV, который сам нарушил договор с польско-литовским государем путем вооруженного нападения на его подопечных, защищенных древним правом.

Кроме идеологически-правового обоснования своих дальнейших действий, польско-литовский государь смог с заключением Виленского договора создать подходящие условия для вовлечения в ливонский конфликт широких слоев шляхты. Введение военного контингента в ливонские крепости и передача части из них под управление с сохранением возможности выкупа сами по себе еще не являлись прямой экспансией, однако, как справедливо заметил в своем письме посол магистра Клаудиус Тротиус, «иные примеры показывают, что никакой замок таким образом никогда не был выкуплен»[508]. Тем не менее, несмотря на подобное отношение приближенных магистра к практике закладывания ливонских замков, Кетлер был вынужден пойти на этот шаг, причиной чему, очевидно, являлись серьезные финансовые затруднения Ордена[509]. Реакция литовской стороны на это обстоятельство была весьма прямолинейной — на виленском сейме 1559 года вопрос о наделении ливонскими землями представителей литовской шляхты обсуждался вполне открыто[510]. Возможность новых территориальных приращений, подогретая опасениями касательно усиления заклятого врага в стратегически важном регионе, обеспечивала мотивацию действий литовской и польской шляхты и содействовала ее все более масштабному вовлечению в балтийскую политику Сигизмунда II Августа. Подобное заключение находит подтверждение в результатах работы вального сейма 1559 года в Вильно, одобрившего сбор новых земских налогов и отправку войск в Ливонию[511].

Что же касается ливонских сословий, то тут вполне очевиден компромиссный характер достигнутых соглашений. Виленский договор, как это следует из сопоставления двух его вариантов с мемориалами, в меньшей степени соответствовал инструкциям Вильгельма, который выступал за инкорпорацию ливонских земель в качестве провинции с широкой автономией под своим главенством, и в большей — позиции магистра, в первую очередь стремившегося получить войска и деньги для войны с войсками Ивана IV. Вероятнее всего, причиной тому было желание Сигизмунда II Августа привлечь на свою сторону большее количество представителей ливонских сословий, что с учетом военной ситуации и напряженных отношений между ними было весьма непросто. Поддержка Вильгельма в стремлении утвердить свою единоначальную власть в Риге и вернуть некогда захваченные Орденом земли едва ли нашла бы одобрение среди прочих сословий, в то время как противостояние с Россией требовало сосредоточения усилий. Позиция магистра, ратовавшего за сохранение территориального единства ливонских земель (пусть даже ценой частичного подчинения польско-литовскому государю) в большей степени отвечала интересам ливонских сословий. К тому же ставка на поддержку Вильгельма была сопряжена со значительными рисками по причине солидного возраста Вильгельма Бранденбургского, в то время как его преемник, Кристоф Мекленбургский, некогда порывавшийся сбежать из Ливонии, не внушал никакого доверия[512]. По всей видимости, именно с этим была связана концентрация внимания Сигизмунда II Августа на фигуре Готхарда Кетлера и последующее исключение Рижского архиепископа из числа активных участников судьбы остатков Ливонской конфедерации. Стремление заручиться поддержкой в среде ливонской знати против России также проявило себя в условиях, выдвинутых Сигизмундом II Августом, а именно, соблюдение Позвольского договора 1557 года и передача «в знак признательности» областей, замков, префектур и наместничеств, которые впоследствии возможно было выкупить обратно — по крайней мере, с формальной точки зрения. Таким образом, польско-литовский государь получал в свое распоряжение южную часть Ливонии, притом все (за