Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

посольство Романа Васильевича Алферьева, основной задачей которого провозглашалось заключение антикрымского союза[417]; однако кроме того послы должны были разузнать «кролево умышленье о Ливонских Немцах, и про войну немецкую, и про царя и великого князя рать что ныне говорят, и сбирал ли король людей ныне Немцом на помочь, и зачем их не послал, и вперед от него Немцом какова помочь будет ли»[418]. Кроме того, посол должен был разузнать настроения литовской шляхты и Сигизмунда II Августа в отношении Ивана IV «любят ли его или не любят, и будет не любят, ино за что не любят»[419]. Русские послы также интересовались персоной виленского воеводы Николая Радзивилла, который по слухам «подымал короля на Ливонские Немцы»[420]. В случае появления встречных вопросов касательно внешней политики России послу надлежало «говорити которые дела ведает не тайные, а про иные дела отвечать, что не ведает»[421].

В этой ситуации как нельзя лучше проявила себя литовская дипломатия. Благожелательно приняв русских послов, литовцы с большим энтузиазмом высказались в пользу предложений царя касательно Крыма, однако вопрос об участии в ливонских событиях был деликатно опущен. Литовская сторона аккуратно «прощупывала» обстановку в Ливонии, расспрашивая царских послов о посланных туда воеводах[422] — ведь исходя из статуса того или иного военачальника можно было сделать выводы о приоритете ливонского направления в политике Ивана IV, оценить масштаб конфликта и степень угрозы[423]. Однако тема Ливонии в ходе переговоров 1558 года поднималась литовской стороной лишь вскользь и очень осторожно, без малейшего упоминания права покровительства Сигизмунда II Августа над землями Рижского архиепископства или его кровного родства с архиепископом Вильгельмом, поскольку подобное позиционирование было бы воспринято как выражение претензии и могло привести к агрессивной реакции со стороны России, что в условиях еще не решенной проблемы Крымского ханства было крайне нежелательно[424]. Посольство Алферьева пробыло в Вильно до 3 мая 1558 года (т. е. практически всю весну), однако стороны так и не пришли ни к каким договоренностям, условившись продолжить переговоры, положив начало серии обоюдных посольских миссий, официальной целью которых провозглашалось заключение анти-крымского союза. Суммарно переговорный процесс продолжался целый год (до марта 1559 года), однако, несмотря на декларируемую склонность обеих сторон к заключению подобного альянса, он так и не был воплощен в жизнь.

По мнению В. Д. Королюка, затяжной характер русско-литовских переговоров 1558–1559 годов являлся продуктом политической борьбы сторонников крымского и балтийского направления во внешней политике России[425]. Э. Тиберг, в свою очередь, полагал, что обе стороны сознательно тянули время и обходили ливонский вопрос стороной, чтобы сначала понять намерения противника[426]. Весьма убедительно выглядит теория, выдвинутая К. Расмуссеном, согласно которой литовская дипломатия в принципе не имела целью заключение антикрымского союза, а напротив, пыталась выиграть время для нормализации своих отношений с Крымом посредством осуществления давления на него со стороны его сюзерена, Османской империи[427]. Его концепция была дополнена А. Н. Янушкевичем, отметившим усилия Сигизмунда II Августа по мобилизации внутренних ресурсов Великого княжества Литовского, исходя из чего он сделал вывод о том, что литовская дипломатия успешно сыграла на заинтересованности русской стороны в заключении антикрымского союза, чтобы выиграть время для более тщательной подготовки к назревающему конфликту в Ливонии[428].

С вторжением царского войска в пределы Ливонии Сигизмунд II Август был вынужден действовать с большей осторожностью, заняв выжидательную позицию в отношении ливонцев под благовидным предлогом сохранения заключенных договоренностей. Намерения царя в отношении Ливонии были совершенно не ясны и требовалось время для оценки ситуации и проведения необходимой подготовки. Возможности Сигизмунда II Августа эффективно воздействовать на ситуацию в Ливонии были ограничены угрозой его владениям, исходящей не только со стороны России, но и с юга. В силу сложной внешнеполитической обстановки условием, необходимым для активизации его усилий в балтийском направлении стала, в первую очередь, нормализация отношений Польско-Литовского государства с Крымским ханством. В дополнение к этому остро обозначился финансовый вопрос, поскольку, по мнению А. Сухени-Грабовской, денежные ресурсы Сигизмунда II Августа были истощены уже в 1557 году[429]. Вступление царского войска на территорию Ливонии в январе 1558 года коренным образом ухудшило ситуацию, поскольку возникла угроза русского наступления на Литву с севера. Уже в апреле 1559 года Сигизмунд II Август обратился к панам-рада с вопросом об ускорении выплаты налогов для обеспечения надлежащей обороны Полоцка и Витебска, ключевых крепостей на северо-восточной границе[430], что является прямым доказательством того, насколько серьезно воспринимали литовцы такую перспективу. Однако для полномасштабной войны необходимо было также обеспечить соответствующие мотивации для польско-литовского дворянства. Эффективным средством могла стать перспектива получения земельных владений в Ливонии, однако ливонские сословия и архиепископ Вильгельм ясно дали понять о нежелании уступать в этом вопросе[431].

Дистанцирование Сигизмунда II Августа от того, что происходило с Ливонией зимой-весной 1558 года, резко противоречило ожиданиям Рижского архиепископа, который направлял к польскому королю посольства и послания с просьбами о помощи и защите, по традиции апеллируя к его статусу протектора и указывая на непосредственную угрозу его владениям; к чему призывал и магистра[432]. В связи с отсутствием у Сигизмунда II Августа готовности немедленно выступить на защиту Ливонии герцог Прусский советовал брату искать помощи у императора Священной Римской империи Фердинанда I Габсбурга как своего сюзерена, а также не оставлять попыток получить защиту от польско-литовского и датского государей, поскольку оба они являются протекторами Рижского архиепископства[433]. Главенство в этом вопросе польско-литовского монарха подчеркивалось рекомендацией в обязательном порядке совещаться с Сигизмундом II Августом во всех начинаниях[434]. Герцог рассчитывал на дипломатическую поддержку, настаивая на отправке посольства в Москву, и убеждал Сигизмунда II Августа нарушить литовско-русское перемирие: ведь царь, вторгнувшись в ливонские земли, находившиеся под протекцией, уже нарушил действовавшие договоренности, а потому соблюдать их не имело уже никакого смысла[435]. Альбрехт был уверен, что польско-литовский государь не сможет остаться в стороне от русско-ливонского конфликта; доводом в пользу этого служило утверждение, что после покорения Ливонии Иван IV будет представлять серьезную угрозу для литовцев, а сам Сигизмунд II Август потеряет статус протектора Рижской епархии[436]. Однако апелляции к статусу протектора и кровному родству не приносили желаемого эффекта. Сигизмунд II Август выжидал, ограничившись сочувственными письмами[437] и ходатайствами за Ливонию перед императором и немецкими князьями[438], не спеша оказывать реальную военную поддержку, несмотря на апелляции ливонской стороны к положениям Позвольского договора[439]. Интересный взгляд на сложившуюся ситуацию изложен Э. Тибергом, полагавшим, что данный договор изначально был составлен из расчета, чтобы польский король имел основания не помогать Ливонии, пока та не