Личины сексуальности - Палья Камилла

в «Послах» он говорит о «смазке их сношений легкомыслием». Милли Тийл, узнав о своей роковой болезни, говорит: «Словно она должна была оторвать свою грудь, отбросить ее, привычное украшение, знакомый цветок, маленькую старинную драгоценность, часть ежедневной одежды; а затем взять и взгромоздить на плечо вместо нее какое-то странное оборонительное вооружение, мушкет, копье, боевой топор, — возможно, весьма подходящие для боевого облачения, но требующие всех усилий военного состояния»53. Солдатская речь только способствует появлению в нашем воображении образа Милли, вознамерившейся стать амазонкой и отрывающей себе грудь! — как откалывают брошь или расстегивают корсаж. Стиль позднего творчества Джеймса действует на читателя по-декадентски обольщающе и развращающе. Извращенный эротизированный язык исчезает внезапно, как по мановению волшебной палочки, оставляя нас наедине с возбуждением и чувством вины.

Гротескные метафоры — капканы, ловушки для глаза читателя. Наихудшая черта Джеймса — подавление аффекта или сдерживание отклика. Он остерегается освобождения через катарсис, поскольку пишет мелодраму, а не трагедию. Его героиням не дано узнать истинную развязку, потому что нравственная вина лежит не на них, а на злоумышлявших против них заговорщиках. Кульминационные открытия ничуть не ослабляют накопившееся напряжение, поскольку они, как метафоры, производят сокрытие. Страница за страницей метафоры, точки острого зрения, подобно плащу матадора, заставляют читателя проходить мимо защищенного центра. Их функция — создать впечатление, будто что-то открылось, хотя на самом деле это не так. Метафоры — такие же обереги, как жуткий горгонейон, повешенный на дверцу печи, чтобы отвратить злых духов. Читатель, званый гость и осквернитель, завлечен и обманут. Нас втягивают в лабиринт, в путаницу переходов и бросают в темноте. Джеймс разлагает сексуальное тело и перемещает его материальность в метафоры, приобретающие безумную, чудовищную точность. Это сексуальные замещения, эротические доверенные лица. Если Джеймс, как считает Уилсон, проецирует себя на своих героинь, тогда понятно все, что отвлекает нас от тела: текст скрывает трансвестизм Джеймса.

Туманный стиль позднего творчества Джеймса, по моему мнению, сам представляет собой сексуальную проекцию, поскольку всякий раз, работая под влиянием его необычных ограничений, я думаю: «Здесь кто-то есть». Кто обитает на периферии повествования — подобно демонам в «Повороте винта»? Джеймс говорит об Изабелле Арчер, что «слава „читающей девицы” сопутствовала ей, как облако Гомеровой богине». Властную миссис Лаудер тоже окружает харизматическая аура: ее ум собеседницы насыщен «облаком вопросов, в котором неясно вырисовывалось большое сидящее Я Мод Мэннингем», похожее на «оракула»54. Миссис Лаудер, учитывая, что в девичестве ее звали подобающим амазонке именем Мэннингем (сравните с именем матери Готорна в девичестве), — это пифия, восседающая на троне, как Юпитер Энгра. Окутывающее и ее и Изабеллу облако — эманация женской власти. Оно тождественно туманности стиля позднего Джеймса.

Этот стиль — миазмы, новая версия женской влажной среды порождения. Социальные романы протекают в цивилизованном пространстве, резко отличающемся от природы. Когда же на сцену выходит природа, она обычно принимает социализированные формы. Например, Изабелла как-то «сидела одна, затерявшись в дебрях желтой обивки» в римской гостинице.

Враждебная окружающая среда похожа на рощу живых деревьев Спенсера, сквозь которую должна пройти героиня. Как Уайльд, Джеймс перестраивает природу, словно предметы интерьера. С самого первого появления в «Дэзи Миллер» его миазмы обнаруживают явно хтонический характер: таково роковое заболевание, которое Дэзи подхватывает, наслаждаясь живописной ночью на Колизее. Как радостно я удивилась, когда обнаружила, что рассказ и в самом деле называет «исторической атмосферой» Колизея «ядовитые миазмы»55. «Дэзи Миллер» — одна из ранних стилистически прозрачных работ Джеймса. Нездоровое болотное место прогулок героини, как я полагаю, и есть его поздний стиль in utero'.

Поздний стиль Джеймса — византийская ткань, отличающаяся грандиозным великолепием. Обремененные этой тяжкой ношей, читатель и повествование вынуждены замедлить шаг погребального шествия и пойти семенящей походкой азиатских жриц — или матрон XIX века, отягощенных общественным положением и роскошными юбками. Размышляя об одном из своих поклонников, Изабелла Арчер считает, что на нем лежит «печать особой незащищенности и неприкаянности», поскольку для него «не существовало светских покровов, смягчающих... остроту человеческих столкновений»56. Смягчающие светские покровы Джеймса — женская ткань, развешанная между людьми, для того чтобы предотвратить человеческий контакт. Материнские одежды материализуются в массивный, тяжеловесный стиль Джеймса.

Как мы видели, миром Джеймса правят женщины. За исключением нескольких второстепенных персонажей, его мужчины ограничены, подчинены или смешны. Сама мать, парализующая биографическая сила, которой Джеймс сопротивлялся и которой он восхищался, давит на поздние романы, вызывая их многословие. Его пышный стиль дает нам почувствовать, как она нависает над нами. Облачая прозу в женские одеяния, он соединяется с матерью в ритуальном перевоплощении. Сын-любовник богини совершает кровосмешение через свой священный гермафродизированный язык. Но этот священный брак чрезвычайно опасен. О князе Америго и его любовнице Джеймс говорит: «Напряженность и самого их союза, и окружающих его предосторожностей стала достойной заменой контакта»57. Вызванные тревогой предосторожности встречаются в творчестве

Джеймса повсеместно. Писатель поздних романов похож на Кондорсе, переодетого матерью в девичье платье, для того чтобы, согласно Фрэзеру, обмануть дурной глаз. В творчестве Джеймса мать и есть дурной глаз. Она защищает его от демонического, отдавая свою одежду, как эгиду позднего стиля, как защиту от призраков «Поворота винта». Но она и канал демонического, по которому приходит сокрушающая и унижающая мужчину природа. Союз Джеймса с матерью — тюремное заключение, в котором мы, подавленные его стилем, оказываемся с ним вместе. Мать не дает ему окончательно войти в мир личин. Она удерживает его в промежуточном положении, на полпути между романтизмом и социальным романом, его художественной целью. Поэтому мы ждем — и ждем, и ждем. И ничего не происходит в произведениях Джеймса, потому что и он и мы — заложники, попавшие под перекрестный огонь.

Вытеснения и уклонения Джеймса многочисленны, разнообразны и утомительны. Даже удивительно, почему люди не выбегают из библиотек, крича и раздирая в клочья романы Джеймса. Я задавалась вопросом: может быть, идентификация вызывает восторг от чтения Джеймса, ведь его пассивные, неуверенные герои напоминают многих преподавателей. Вероятно, самое невыносимое — трепетное отношение к нему критики. Чтобы увенчать его лавровым венком, слишком на многое приходится закрыть глаза. Но если считать Джеймса поздним романтиком, декадентом в том расширительном смысле, который я придаю этому слову, в этом случае его садомазохистские извращения приобретают логически последовательную форму, согласованную с остроумным эстетизмом и двусмысленностью сексуальных личин. Его вычурный поздний стиль — декадентский стиль, потому что он изощрен и избыточен. Джордж Мур заявил, что Джеймс сам себя превратил в «евнуха» — имея в виду его ханжество и изнеженность58. Но