Личины сексуальности - Палья Камилла

пьяного скульптора. А что значит «утонченно кромсать»? Декадентское совмещение прекрасного и ужасного напоминает «отвратительные утонченности» Бодлера. На такое сексуальное подсознательное воздействие в духе Спенсера рискнули лишь немногие английские поэты. Противопоставленная кости «кожура» — человеческая кожа. Обычно о кожуре говорят применителько к фруктам, сыру или бекону. Этим словом Дикинсон дает телу способность стать очищенным. Аполлон с ножом для чистки картофеля чистит человечество, как Марсия, обнажая нервы. Человек — краснополосый экспонат ecorche' в лаборатории Дикинсон.

Зрелище бедствий может быть бессвязным: «Груз с Иголками на весах — / Нажать и проколоть, а кроме того — / Если Плоть противится Весу — / То спокойно переносит укол» (264). Как туристы в комнатах ужаса мадам Тюссо, мы в изумлении останавливаемся перед новым орудием пытки в духовной темнице Дикинсон. Груз с иголками — это, должно быть, депрессия в сочетании с тревогой. Горе оглушает, но мысли возвышают. Метафора вынуждает нас видеть молоток для отбивания мяса или молотильный жернов с зазубринами. Возможно, она пришла из «Колодца и маятника» Э. По: дробление соединяется с разрезанием, движущиеся стены с раскачивающимся лезвием. Или же это — версия средневековой «Железной Девы», вгонявшей шипы в глаза и туловище жертвы. Присутствует в образе Дикинсон и туманный сексуальный элемент, намек на изнасилование, поскольку груз с иголками — сила, которая и давит, и пронзает.

Если Дикинсон считает тело подушкой для иголок, то и подушку для иголок она считает телом. Она говорит о горе, что оно «примостилось близко, / Как те иголки, что леди мягко втыкают / В Щеки Подушек — / На место» (584). Штопая или вышивая, женщины втыкают иголки в подушки, лежащие под их руками. Если шитье сравнить с чтением книги, иголка станет закладкой. Дьявольски жестокий антропоморфизм Дикинсон превращает подушки в чувствительные толстощекие существа, похожие на тот пузатый пудинг, который пытается разрезать Алиса. Строфа ясно показывает, как садомазохизм Дикинсон становится извращенным самоудовлетворением. Она превращает леди в садистов, безжалостно втыкающих иголки в щеки. Слову «мягко» присуща патологическая утонченность Спенсера, вводящего в уединенную сцену нарочитое спокойствие и эротичность. Мы всматриваемся еще раз в круглую оболочку женского солипсизма, знакомую нам по «Больной розе» Блейка или по «Турецкой бане» Энгра. Иголки — тернии замкнутого сада земных наслаждений.

Похожее стихотворение описывает взлет и падение раскрашенного воздушного шара:

Позолота растягивается — и вращается —

Вцепляется, неистовая, в дерево —

Рвет она пополам свои имперские вены —

И в море опрокидывается...

(700)

Дикинсон пишет о воздушном шаре в женском роде, чтобы усилить мазохизм его гибели. Его метания становятся изысканными и эротическими. Чувственность смешивает красоту и боль, как в эпизоде белоснежной груди Аморет из поэмы Спенсера. Слово «позолота» придает шару ауру, использованную Бальзаком в «Златоокой девушке», чтобы придать чувственность деструктивному человеческому objet d’art. Шар «растягивается», «вращается», «вцепляется, неистовая»: мы наблюдаем безнадежный бег жертвы убийцы-насильника. Ее вены разорваны, как шелк — вандалом. Вены — имперские, потому что она, как римлянин, вскрывает вены в ванне небесно-голубого моря. Не собирается ли Дикинсон заново воссоздать шекспировское «Похищение Лукреции», выдержав его в духе Спенсера? Взрыв воздушного шара — оргазмический выдох капитулирования.

Вытесненный эротизм Дикинсон очевиден даже в стихотворениях без откровенно сексуальных личин: «Усиль же Пламя, / И со Светловолосым напором / Над твоей неспособностью / Клубится Пар» (854). Потрясающе экономные и твердые образы. Она считает, что человек беспомощен перед законами

природы. Идиома «светловолосый напор» так далека от обычной английской речи, что располагается, казалось бы, за пределами слов, словно ее можно видеть и чувствовать, а не читать или слышать. В этом словосочетании сексуальный подтекст, как в оплодотворяющем «белом полоне» из «Леды и лебедя» Йейтса. Светловолосый напор ожидаешь встретить во французской будуарной живописи или в барочной скульптуре — «Аполлон, преследующий Дафну» работы Бернини. Этот отрывок структурирован иерархией силы и слабости, нападения и защиты.

Еще один пример сексуальной жестокости Дикинсон: «Она обращалась со своими прелестными словами, как с Лезвиями — / Как они сверкали, блестящие, — / И Каждое обнажало Нерв / Или играло с Костью» (479). Перед нами страшная женщина — предположим, молодая и привлекательная, — рот ее переполнен стальными ножами длинных зубов болтливой Бе-реники. Она сыплет острыми замечаниями, на мой взгляд симптоматичными для агрессивной западной речи. Застенчивый и жестокий, этот сконструированный гермафродит развлекается исследовательской хирургией, вскрытыми нервами и «играми» с костями — какова эротичность выбора слов! Играть в кости буквально означает бросить их круговым движением — каким перемешивают салат. Поэтому мы видим, как кости несутся по воздуху порывами беседы. Неужто мы попали в обычный цирк? Фокусник, метатель ножей, укротитель львов выступают одновременно, что в три раза усиливает выразительность выступления.

Параллельная, с точки зрения поэта, тема: «Здесь в меня вонзилась стрела. / Любя руку, что послала ее, / Я почитаю стрелу» (1729). Возможно, стрела — оскорбительное письмо, потрясшее дом. Извлекая острие из плоти и изучая его с любовью, поэт уподобляется такому держащему орудие истязания мученику, как опирающийся на свою жаровню святой Лаврентий. Иконография страдания Дикинсон с его сексуальным «удовольствием-болью» придает суровому американскому протестантизму нечто католическое. С точки зрения образности ее поэзия относится к поздней фазе Возрождения. Метафизическая поэзия — противоположный пуританизму, итальянский по страсти и театральности барочный стиль. Зловещие метафоры Дикинсон — удивительные нововведения, многоцветные статуи и окна с витражами, изменяющие белизну церкви в Новой Англии.

Дикинсон предпочитает принимать эмблематичные позы с оружием в руках. Все перемалывающий «Уединенный Восторг / Дает Блаженство, как Убийство — / Всемогущий — Резкий». А поэтому: «Мы не выроним Кортик / Поскольку Мы любим Рану / Празднество Кортика» (379). Кортик — это, должно быть, письмо или воспоминание о письме, а уединенный восторг — отмена отложенного посещения. С кинжалом в руке поэт созерцает стигматы культа своей личности. «Любить Рану» в уединении — отчетливо аутоэротическое занятие. Тон французского декаданса; Бодлер тоже говорил: «Я рана красная и нож!» А как вам понравилось «Блаженство» убийства? Дикинсон — кроваво-красная луна сексуального влечения в фазе де Сада.

Сердце поэта подвержено нападению не стрел, но метательных снарядов иного рода. Она называет весеннюю птичью трель печальной и сладчайшей, потому что она напоминает нам о мертвых: «Сердца пронзает вешний звук / Вернее, чем стрела, / И хочется, чтоб этих птиц / Я слышать не могла»* (1764). Бац! Чпок! Быстрее, чем летящее копье, слух Дикинсон разбивает злополучное сердце, похожее на кусок печени, разрубленной ножом повара. Сделанные центром внимания, ухо и сердце отделены от