Личины сексуальности - Палья Камилла

Метафора припаивания появляется еще в одном стихотворении о трупе: «Как уставали эти ноги — / Лишь этот рот сказать бы мог — / Попробуйте сорвать заклепки! / Попробуйте сломать замок!»50 (187). Здесь сплавляются губы — столь же страшное для поэта видение, как и немота Кристабель. Смерть у Дикинсон увлеченно навешивает один замок на другой, как эстрадный фокусник или закрывающий хранилище менеджер банка. Сначала нужно запаять рот, затем — вогнать заклепки в губы и, как заглушку, навесить стальные засовы. Дикинсон с сарказмом предлагает читателю проверить эти оковы; так и представляешь свои попытки заглянуть в рот трупа, открывая его, как в обед с трудом открывают консервную банку. Если голова снабжена крышкой, то весь череп — продукт промышленного производства, конструктивистская скульптура из металла и гвоздей, чудовищный Франкенштейн.

Дикинсон наслаждается кровью и щедро расточает красную краску: «Пела из Сердца, Сир, / Свой Клюв окунала в него, / Если Мелодия слишком текла, / Избран слишком Красный оттенок / Простите за Кошениль — / Стерпите мой Вермильон» (1059). Поэт — пеликан, калечащий самого себя, вырывающий куски мяса из груди и питающий ими свою песню: ноты и нотные линейки плывут по воздуху красным следом кровавого письма, прочерченного по небу. В другом месте она постукивает по сердцу, как по бочонку бургундского: «Разум живет в Сердце, / Как любой Паразит — / Если сердце мясистое, / То жиреет и Разум» (1355). Разум, поедающий орех сердца, — зануда, буравящий плоть паразит — как собачьи глисты в сердце. Голодный разум становится постельной блохой Донна, а Дикинсон играет и мужские и женские роли.

Мир Дикинсон переполнен смертями, собранными поэтом в свой архив. Несчастные случаи и самоубийства: «Погладил курок рассеянно / Побрел наугад — из жизни вон»' (1062). Казни вымышленных героев: «Горе Безъязыко — пока Он не скажет, / Сожгите Его на Общественной Площади» (793). Даже элегия о попавшихся в ловушку грызунах: «Крыса, закончившая здесь / Краткий путь Веселья, / Обмана и Страха» (1340). Но самую совершенную черную комедию Дикинсон пишет на кладбище: «Как известно, никому не съехать из постояльцев, / Поселившихся под памятником на вечер, / Из коварной подземной Гостиницы, / Заверяющей, что никто не вернется обратно» (1406). Вспоминается рекламный ролик мотеля «Черный флаг тараканам» — маленькой коробочки, покрытой клеем-инсектицидом: «В эту гостиницу можно войти, но выйти из нее — нельзя!» Прокруст, хозяин подземной гостиницы, — вероятно, Христос, по неясным мотивам мстящий за «мест нет» своего детства содержанием открытого для всех дома с односторонним движением через двери.

Многое в садизме Дикинсон вызвано ее сардонической речью, деревенской простотой высказываний о рождении и смерти. Викторианский эвфемизм — буржуазное явление, а Дикинсон антибуржуазна, как Бодлер. Вот целое стихотворение:

Лицо без признаков любви и милости,

Ненавистное, жестокое лицо успеха,

Лицо, встретившись с которым камень Тут же себя почувствует вполне свободно,

Как со старинным другом —

Ведь в первый раз их бросили вместе.

(1711)

Ни малейшего сострадания. Лицо и камень «брошены» или примирены одним преступным нападением. Успешный властелин — общество-Голиаф, пораженное в бровь таинственным Давидом — личина, которую Дикинсон принимает еще раз (540). Тон сатирического сюрреализма: суровое лицо тоже бросают, пуская навстречу камню, как на лужайке во время игры в шары. Многие образы и настроения Дикинсон совпадают с образами и настроениями Льюиса Кэрролла, еще одного фантазера-холостяка, который провел свои самые творческие годы (1860-е) так же, как она. Это стихотворение похоже на игру в крокет по правилам Кэрролла, предполагающим, что мяч можно выбить головой человекоподобного фламинго.

Первой из писательниц Дикинсон отрекается от хороших светских манер. Она культивирует озорную дерзость. Умирающий некогда направлялся в «Десницу Божью», но: «Днесь отнята Десница / И Бог исчез вдали»51 (1551). Прочь Его десницу, настало время Дамы Червей из Амхерста. Шокирующая ампутация десницы Божией символизирует внезапность современного кризиса веры. Бог исчез и оставил свою отсеченную руку, колоссальную, как фрагмент статуи Константина во дворе Капитолия, часто воспроизводившийся на гравюрах XVIII века. Единственное напоминание о Боге — мертвая рука закона, не имеющего ничего общего с нравственностью. Его десница упоминается еще в одном месте: «О райской жизни в Небесах / Заучены азы. / Без Жадных Рук из вышины / Рай был бы и внизу»52 (1205). Провозглашающий смерть Бог похож на Сциллу, затаскивающую свои жертвы снизу к себе, на вершину скалы. Он — бандит или грабитель, Бичующий Людей. «Жадные Руки», подвергаясь декадентскому расчленению, превращаются в еще одного свободного субъекта, в паукообразного пятипалого зверя. Возможно, доктор Дикинсон произведет ампутацию пораженного гангреной члена: гниение мертвой конечности доставляет Богу боль. Но больше похоже на то, что она судит Его за воровство. Она называет Его «Ночным Взломщиком» или «Великим Купцом»53 и обвиняет его в обмане: «„Отец Небесный"... / Прости нас / За твою двуличность» (49, 621, 1461). Итак, кровожадная Эмили Дикинсон волочит Бога в мясной цех и отсекает его руку, создавая один из самых дерзких и негармоничных образов XIX века.

Юмор Дикинсон раздражающе резок. Вот, например, начало стихотворения: «Вскройте Жаворонка! / Там Музыка скрыта» (861). Иными словами, топором по певчей птахе! Она раскалывает жаворонка, как бревно, разрезает, как персик. Несущего золотые яйца гуся режут для садистского пира. Она игриво отрицает свое призвание: «Мне — сделаться Поэтом?.. / Безмерно грозный дар! / Меня бы сжег Мелодий / Молнийный удар»54 (505). Теперь можно смеяться. Как запускающий бумажного змея в грозу Бен Франклин, Эмили Дикинсон сидит во дворе и бьет себя в голову ударами молнии. Зевсу нужен был удар молота Гефеста, чтобы родить Афину, но Дикинсон он не нужен. Слово «дар»‘“, как замечает Р. П. Блекмур, подразумевает, что поэт «сама с собой вступает в брак»5. Поэтому и вспышки молнии — аутоэротические движения исполняемого ею супружеского долга. Творческий экстаз —- не вдохновение, а удары по наковальне. Если бы музам пришлось изобрести геральдику для этого поэта, они изобразили бы руку и молот, как на коробке пекарского порошка. Насилие — ее любовная песнь и колыбельная.

Грубость речи Дикинсон невыносима. Она говорит о зимних мыслях: «Невесту тропиков сковать / Цепями с глыбой льда»*'** (1756). Хейди Ион Шмидт сказала мне, что это звучит как уличное оскорбление, как: «Up your nose with a rubber hose!»55 Обращаясь к порнографической брани, она пишет сезонную оду против Китса: зима хватает