Личины сексуальности - Палья Камилла

Застенчива — нежна,

Так тщательно прикрыта В тени была она —

Тиха и беззащитна —

Беспомощна средь трав,

Когда ее взяла я,

Мольбам ее не вняв!"

(91)

Легкое и пустое на первый взгляд стихотворение на деле оказывается извращенной психодрамой. Дикинсон принимает личину мужчины-похитителя, Аида, на лугу нападающего на Персефону. Гигант среди пигмеев. Как в стихотворении об умирающем воздушном шаре, восхитительный эротизм и здесь вызван женским трепетом, уязвимостью и сопротивлением: «незаметная», «застенчивая», «нежная», «прикрытая», «тихая», «беззащитная», «беспомощная». Даже самые невинные стихотворения Дикинсон волнуют мрачные подводные течения.

Самым откровенным мужским автопортретом Дикинсон становится стихотворение «Стояла жизнь моя в углу — / Забытое ружье»", где она превращается в тотем фаллической силы (754). «Хозяин» или «Господин» — просто местоимение он. Реальная же власть — она, и без нее он действовать не может. Ее сознание поглощает его, поскольку она наблюдает за ним, пока он спит, проявляя при этом такой же вуайеризм, как Уитмен в «Спящих». Я нашла множество источников этого стихотворения. Женщина-ружье похожа на жезл Аарона, обратившийся в змия: Аарон тоже действует во благо Моисея и от его имени. Во-вторых, она становится современным Эскалибуром, волшебным мечом, что подарила королю Артуру Дама Озера. В-третьих, она — Талус Спенсера, робот-слуга Артегалла, «железный человек» («Королева фей», V, 6; 16). В-четвертых, «глаз» и «перст» своего господина, его зрение и руки, она осуществляет новую инсценировку садомазохистского романа Шарлотты Бронте, одной из любимых писательниц Дикинсон:

* Пер. С. Степанова цит. по: Дикинсон Э. Стихотворения. СПб., 2000. С. 79.

** Пер. В. Марковой цит. по: Дикинсон Э. Лирика. С. 178—179.

женщина-ружье — энергичная Джейн Эйр, в конце романа безраздельно властвующая над слепым и искалеченным Рочестером.

Палач-ружье — бездушная точка встречи человека и природы. Хозяин и амазонка-ружье преследуют лань, добычу Бель-феб в «Королеве фей». Когда ружье говорит, горы «гремят в ответ»: голос садистской природы. Ее улыбку, похожую на «восторг Везувия», мы уже видели в злых гранатовых зубьях Этны. Женщина-ружье — хищница и убийца: «Вздохнут — в последний раз — / Те — на кого наставлю перст — / Направлю желтый глаз». Видеть — значит убивать. Ей дан описанный Петраркой убийственный взгляд. Желтый глаз — дымящееся пламя ружья, дикий глаз тигра. «Положить глаз» — фамильярный оборот речи (например: «Я положила на него глаз»); здесь глаз проецирует круг мишени на жертву, пронзенную пулей-глазом. Наставленный перст — палец господина на спусковом крючке, преобразившийся в звук. Но это и ее палец, сокрушительный курок. Метафора напоминает мне моего домовладельца из Вермонта, плотника, бесстрастно давившего пальцем ос на оконном стекле. Отсюда вопрос, не наблюдение ли за работой ремесленников, в первую очередь каменщиков, дало Дикинсон ее глаз и перст. Наставленный перст — это, в конце концов, жест «добить гладиатора» на кровавой арене жизни.

Это стихотворение — одно из величайших транссексуальных самопреображений в истории романтизма. Проекция Дикинсон на ружье в точности совпадает с проекцией Кольриджа на изнасилованную Кристабель: поэт достигает крайних пределов сексуального опыта. Насилуя Кристабель, вампир становится символом анти-Вордсворта, символом демонической природы. «Стояла жизнь моя в углу — / Забытое ружье» — еще одно романтическое стихотворение о вампирах. Ружье с «.силой убить», но без «власти умереть» — вампир, парализующий посредством взгляда глаза в глаза. Механическая, металлическая невеста может войти, но в себя не впускает. В отличие от Джейн Эйр, подушку со своим господином она не делит, потому что бесплодна. «Забытое ружье» — Дикинсон в обличье лишенного своего естества вампира, мужчины — создателя садистской поэтической речи. Очередной андрогин как фабричный продукт XIX века.

Я объединяю в пару с этим стихотворением фантастическое стихотворение, в котором Дикинсон меняет сексуальную точку зрения: «Зимой в моей комнате / Я наткнулась на червя /

Розового, тонкого и теплого». Она привязывает червя к струне, но вдруг поворачивается и обнаруживает, что он вырос в шипящую змею: «Он постиг меня — /Ив ритме слизи, / Выделяемой его формой, / Как образцы, поплыли, / Повторяя его». Она бежит в далекий город, чтобы написать: «То было сном» (1670). Змий Эдемский как осужденный преступник и враг веры? Я вижу один лишь сексуальный контекст. Нечто напоминающее угря, ухитрившееся из «розового, тонкого и теплого» раздуться в длинную сосиску, танцующую хулу-хулу, не может быть не понято нашими современниками. В эпоху после Фрейда такое стихотворение не напишет никто — разве что ребенок или сумасшедший. Поразительна его лишенная самосознания ясность.

Стихотворения о ружье и о черве — зеркальные образы друг друга. Змий Аарона отказывается вернуться в свою изначальную форму. Грозный червь — ружье как не-«я». В первом стихотворении поэт смешивается со своей мужской половиной, во втором — отчуждается от нее. Здесь она надевает женскую личину, воспринимающую одну лишь природу Вордсворта. Змий невыносим, поскольку при его помощи хтоническая природа отменяет красоту, благородство и надежду. Таков символ природной силы де Сада, которую в стихотворении о ружье поэт обращает на лань. Действие стихотворения о черве происходит зимой, поскольку природа разорена. Вспомним осеннее стихотворение, пропитавшееся багровой кровью: осень отмечает ежегодное убийство всего живого — «зеленого народа» Дикинсон (314).

Другие стихотворения показывают, каков смысл змеи в поэзии Дикинсон: это — символ природы. Коварная змея живет в «болоте» (1740). «Узкое создание в траве» любит «болотную землю, / Слишком холодную для зерна почву». Поэт всегда встречала его так, что «Дыхание прерывалось, / А в кости ноль» (986). Топь и болото — хтоническая топь, предшествовавшая развитию земледелия. Расхожий миф о том, что змеи — слизкие, тогда как в действительности они гладкие и сухие, становится истиной в мире воображения. Змеи несут невидимую слизь болота человеческого происхождения. Говоря о широко распространенном «ужасе перед рептилиями», Дж. Уилсон Найт утверждает, что мы предпочли бы умереть в когтях тигра, но не в объятиях удава или осьминога: «Из этой хладнокровной жизни мы вышли, и эволюционный толчок вызывает соответствующее отвращение к тому, что осталось позади... А поскольку

мы не знаем, что делать с бессмысленно простирающимися щупальцами и не доверяем липкой соленой влаге тела, то мы особенно сильно боимся окруженных многочисленными запретами половых органов, поскольку мы видим, что они имеют отношение к змеям и к соленой влаге. И все же этот страх — своего рода очарование»17. Стихотворения Дикинсон о змеях — ритуальные столкновения с первобытным и жутким. Она костями чувствует ноль — фаллически проникающий холод, — поскольку архаический змий аннулирует эволюцию. Грубый, садистский животный цикл природы проглатывает индивидуальные