Личины сексуальности - Палья Камилла

ветру деревья. Их ветви на фоне неба — черные клавиши на белых — звучат как эолова арфа. Бодлер тоже слышит пение деревьев, «живых колонн», произносящих «бессвязные слова» («Соответствия»). Дикинсон думает о роялях, как об угнетающем соборном хорале в стихотворении «У света есть один наклон» (258). Ей нравится слово «калечить», несущее в себе подразумеваемую множественность и серьезность ран. Но что такое калечащие рояли? — уж конечно, нечто более громкое, чем дуэль на банджо. Представляешь себе запутавшуюся в струнах рояля жертву под ударами обитых войлоком молоточков, похожую на угодившую в молотилку руку рабочего. Видение множества роялей — сюрреализм или напоминание о фильмах Басби Беркли. Поэт только прислушивается к ветру в доме или в саду. Но метафора заводит ее в лес, и она бежит сквозь строй, мимо рядов прожорливых роялей, раскрывших крышки, как пасти. И снова — ужас: природа Дикинсон — нервирующее зрелище безумных роялей, играющих без участия человека. Даже мелочи могут калечить; она говорит о духовной проблеме: «Это мошка, что калечит людей» (1331). Скачок в стиле Кэрролла от мошки до бегемота — и вот уже калечащее людей злобное насекомое прячется в желтых нарциссах Вордсворта.

Как Суинберн в «Анактории», Дикинсон показывает заполняющий весь мир садомазохизм: «Взметнулся солнца желтый хлыст / Туман был усмирен»' (1190). Снег и ветер — «Стальные метлы из стали», железные цепы небесного бога (1252). Луна, «как голова, гильотиной / Беззаботно отброшенная прочь»: созвездие обезглавливания (629). «Черная ягода носит шип на боку» (554): ранит себя или нас? Море — «Вездесущее серебро / Канат из песка петлей»" (884). Глобальное равновесие Дикинсон жестче равновесия Спенсера: пляжи — кандалы, и ее море — в оковах. Любимое слово «йод» употребляется для описания отражений закатного света на небе или на воде, как в стихотворении «Йод над порогом» (853, 673, 710). Она играет его греческим корнем: iodes значит «лиловый». Но характерно, что она превращает и небо и ручей в смазанные карминным антисептиком кровоточащие раны. На память приходят два стихотворения, рисующие осенний пейзаж и закатное небо в виде огромных кровавых пудингов — вселенская скотобойня. Она видит заход солнца большим пожаром: «На западе большой пожар / По вечерам горит». Он пожирает западный город: «Сгорает город — небеса / Окутывает мгла, / А утром снова он стоит — / Чтоб выгореть дотла»”' (1114). Бедствие — природная норма. Алые западные холмы и облака — города, возвышающиеся и падающие, как в древности. Поэт — Нерон, поющий на фоне горящего Амхерста.

Как Сапфо у Суинберна, Дикинсон считает Бога ревнивым и мстительным; такое отношение она унаследовала от Блейка. Обещая прекрасное будущее, Бог заманивает человечество в могилу лишь для того, чтобы расторгнуть договор с ним, не в состоянии вернуть растраченное. Он обрекает человека на смерть и утрату: «Земное коротко, / А боль абсолютна»"" (301).

Удовольствие и боль сочетаются: мы платим за все радости болью в «остром и устрашающем сочетании» (125). Розовое масло — «винта тугой поворот»' (675). Жизнью правят садомазохистские крайности: «раненый олень прыгает выше всех»; «разбитый утес» извергает поток; «вдавленная сталь» прорастает травой (165). Динамизм природы — качели мучений. Садизм Бога предопределяет и садизм поэта. Ее грубые метафоры — всего лишь поиск риторики, адекватной риторике Бога. Говорящая женщина-садистка, одна из уникальных сексуальных личин Запада, мстит за женскую пассивность, в которую Бог вверг человечество.

Свои самые язвительные остроты Дикинсон приберегает для Сына, пришедшего оправдать отношение Бога к людям. В отличие от своих предшественников, она отказывает в очаровании главной романтической личине замученной мужской героини. «Аукцион разлуки / Жестокий ритуал — / Как будто в крест вогнали гвоздь — / И молоток упал»" (1612). Христос стал менялой и руководит с креста работорговлей. Он продает души самому крупному покупателю, туманному Богу, смерти. «Несказанная скупость Иисуса», — ворчит Дикинсон в письме21. Плотницкий молоток Христа становится аукционным молотком Страшного суда, уже наносящим людям повседневные удары. Ките говорит: «Мнимые обиды... пригвождают человека к страданию, как к распятию»22. Кто больше, кто больше, продано — похоронная процессия жизни, пыхтя, направляется к зловещей надписи Христа: «Посадка закончена» (ср. обыгрывание досок для креста"'). Его «Кончено» становится пародийным диминуэндо, затихающим отзвуком a Dieu"“.

В творчестве великих женщин-писательниц не найти ничего похожего на циничный сюрреализм Дикинсон. Аналогию стихотворению об аукционе стоило бы поискать в песне'Боба Дилана «По пути на башню стражи»"58" (1968): сон, приснившийся на Голгофе еврейскому сатирику, относящемуся к Христу с гораздо большей симпатией. Дикинсон говорит: «Бог поскупился для меня, и я стала изворотливой в отношениях с Ним»23. Еще примеры ее резких и неуважительных высказываний: «ступая по крестному пути», она любит «примечать моды — креста — / И их изношенность, по большей части — / Но и очарование, такое, что признаешь / Сходство некоторых из них — с моими» (561). Верное суждение о смерти или печали как о кресте, данном от рождения. Дикинсон сравнивает свои кресты с крестами других, отмечая их форму, вес и число. Как их «изнашивают»? Несет ли обреченный крест по крестному пути на левом или на правом плече? Какой «моде» он следует на кресте — туника? набедренная повязка? Поэт — посторонний на пасхальном крестном ходе или пешеход, остановившийся перед витриной магазина в размышлении о будущей покупке. Возможно, что ее неортодоксальная цепь мыслей началась с покрывала Вероники, поскольку в тот миг Христос был украшен женской чадрой. Аффектированная смесь религии и высокой моды в поэзии Дикинсон заставляет вспомнить о творчестве Бодлера и Уайльда.

Христос в поэзии Дикинсон становится мишенью, потому что его завет искажает начатое его отцом. Поэт играет роль маленькой Красной Шапочки, обнаружившей волчий лик Божий посреди цветущей природы Вордсворта. Христово воплощение становится кровавой кульминацией, к которой приводит дорога, вымощенная благими намерениями. Одна из самых блестящих метафор Дикинсон: «Мое — знаком в алой тюрьме — / Решетки не могут скрыть!» (528). Тело — Красная Смерть и сжимающаяся камера пыток Э. По. Покрывающая тело сеть вен и артерий (как проволочная сетка для цыплят) — решетки на дверях и окнах. «Мое» — в первую очередь уверенность в умирании. Яркий знак в алой темнице — смертность, от которой не спасут ни решетки, ни трибуналы будущего Суда Божия. Дикинсон согласна, что жизнь подражает Христу, поскольку наша телесная протяженность распинает нас на кресте древа природы Блейка.

Сознание в поэзии Дикинсон принимает форму тела, мучимого болью всех конечностей. Садомазохистские метафоры — Вселенский Человек Блейка,