Личины сексуальности - Палья Камилла

девочкой», «ребенком». Она упоминает свою «маленькую цыганскую жизнь», «маленькую загорелую грудь»31. Самое лукавое самоопи-сание дается в письме к Хиггинсону, попросившему прислать ему фотографию: «Можете поверить мне — без? У меня нет сейчас портрета, но я маленькая, как птичка-крапивник, и волосы у меня грубые, как колючки на каштане, а глаза — как вишни на дне бокала, из которого гость выпил коктейль. Ну как?»32 Какова психодрама! Поэт рисует себя маленькой, тихой, страстной. Даже цвет ее глаз — оттенок заброшенности. Но каждое слово здесь она писала в совершенном сознании своего тайного величия и силы. Она похожа на Клеопатру, вздыхающую: «Мне дурно, Хармиана», — а строкой ранее сбившую с ног гонца. Сравнение с недоеденной вишней — торжество еврейской материнской разновидности мазохистского тропа собственной вины. Исследователи Дикинсон глухи к таким деталям. Итальянцы и евреи склонны живо воспринимать драматические гамбиты, в которых сила надевает маскарадную личину слабости. Например, моя грозная бабушка отвечала на расспросы по телефону, утверждая, что она «Sola sola сот’ ип aiuch’» («Одна-одинешенька, как сова») — не дремлет, иными словами, в мрачном одиночестве33. И вот эта итальянская сова — птица одного полета с крапивником и воробьем из Амхерста. Свирепый властелин ловко притворяется убогим.

Кажется, будто вишни глаз Дикинсон вынуты и отдалены, но на деле они агрессивно наступают на читателя. На благородного чужестранца, не подозревающего о глубокой двойственности поэта, направлена сила еврейских и итальянских матриархов, вызывающая испуг или озлобление их собственных детей. Дикинсон заманила Хиггинсона в пределы досягаемости возбуждающими песнями о подчинении. В следующем письме к нему она пишет: «Все люди говорят мне „что“, а я подумала, это так модно»34. Маленькую нищенку прогнали от общего стола. Кассандре никто не верит, поэт Кольриджа изолирован в священном кругу. Ее жалобы исполнены злорадства. Ясно, что все говорили ей «Что?», поскольку у нее, не привыкшей к болтовне, была дурная привычка прерывать диалог не просто дельфийскими изречениями, а целыми дельфийскими метеоритами, огромными, шумными, мешающими беседе. Все знают, насколько утомляет общение с такими людьми. Одна из самых агрессивных форм речи — запугивание, скрытое под откровением. Дикинсон — танцующая в семи покрывалах Саломея.

Многие критики отмечают иронию в почтительном отношении Дикинсон к Хиггинсону, широко известному в свое время, но сейчас упоминаемому лишь в сносках к истории литера-туры. Она называла его «Наставником» и подписывалась: «Ваша ученица». Он был послом огромного мира к изолированному поэту, шутившему на тему своего небытия: «Я — Никто! И ты — как я?»* (288). Она относилась к нему как Шелли к Мэри Гудвин или Милль к Харриет Тейлор; во всех трех случаях сильнейший интеллект склонялся перед слабым, исполняя обряд символического почитания. Ритуальные самоунижения Дикинсон похожи на ритуальные самоунижения Суинберна. Начало стихотворения: «Я крохотнее всех в дому — / Всех меньше мой мирок»" (486). Она любит унижение за возбуждающее ощущение иерархического расстояния. Она увеличивает и сокращает искусственный зазор между высшим и низшим, словно играя на аккордеоне или занимаясь с эспандером, и наслаждается подчинением.

Одна моя миниатюрная подруга родом из Бостона, получившая образцовое воспитание в архаичном протестантском и англосаксонском духе, пользуется в стрессовых ситуациях психодраматической стратагемой, которой я никогда не перестану изумляться: она кажется меньше. Этой улиточьей спирали духовного и физического сжатия в средиземноморском арсенале нет. Совсем наоборот, прижатый к стене южанин подражает ощетинившемуся животному, подчеркнуто увеличивая свою личность: он подпрыгивает, машет руками, повышает голос. Излюбленный маневр Дикинсон: казаться меньше, маскироваться в обществе. Это сжатие личины — галлюцинация, навязанная излишне доверчивому игроку его жестким и волевым противником. Поэт одурачила и ввела в заблуждение не одного Хиггинсона, но целые поколения читателей и критиков.

Хиггинсон запечатлел первую встречу с Дикинсон в длинном письме к жене. С удивительной ясностью мы видим, как расчетливо поэт представляет себя:

Шаг топочущего при входе ребенка, и плавно вошла обыкновенная женщина с двумя гладкими рыжеватыми косами, лицом немного напоминающая Прекрасную Горлицу; ничуть не проще — совершенно не симпатичная — в самом обыкновенном, отменно чистом облегающем платье, кутаясь в голубую шерстяную шаль. Она подошла ко мне с двумя красодневами, по-ребячьи сунула их мне в руки и нежным, испуганным, задыхающимся, детским голосом сказала: «Они такие же, как я» — и на одном дыхании добавила: «Простите мне мой испуг»; я никогда не видел ничего более странного и едва соображал, что говорю — но тут заговорила она, и уже говорила не умолкая и почтительно — время от времени останавливаясь, чтобы спросить, не хочу ли я что-нибудь сказать, — но охотно заговаривая вновь.

Дикинсон разыгрывает ребенка, вступающего в свое собственное небесное королевство. Предположительно не зная, что сказать, она умудряется говорить без остановки. Хиггинсона атакует пифия. Внутренняя реальность их встречи запечатлена необычайными заключительными словами: «Я никогда не встречал человека, настолько истощившего меня. Не прикасаясь ко мне, она осушила меня. Хорошо, что я живу далеко от нее»35. В ее присутствии Хиггинсон чувствовал странное духовное давление. Я настаиваю на том, что, даже не принимая во внимание это счастливое подтверждение культурного свидетеля, из самого ее садомазохистского, двойственного творчества можно сделать вывод: Эмили Дикинсон — один из самых великих примеров вампиризма художника. В обзоре легенд о вампирах Монтегю Саммерс говорит о «духовном вампире», или о «психической губке», способной «вновь наполнять энергией» самого или саму себя, «выпивая жизненную силу других»: «Вот уж не скажешь, что люди такого типа встречаются редко. Чувствительные люди часто жалуются на усталость и духовный упадок, пробыв продолжительное время в компании людей этого типа»36. Направляя луч своего духовного зрения на Хиггинсона, наш поэт высасывает из него жизненную силу, по-шамански переливая душу-плазму.

Вампир как безыскусное дитя: выход к гостю или читателю скребущейся в окно призрачной жены Бронте, облаченной в белое и лежащей в глубоком обмороке Джеральдины Кольриджа и Дикинсон — кинематографической мираж, серебряный туман экстаза. Дикинсон выделяется из числа величайших американских писателей своего века самым декадентским отношением к религиозной и сексуальной психологии. Ее увлеченность трупами выходит далеко за пределы викторианского культа тяжелой утраты. Она ближе в этом вопросе не к сэру Томасу

Брауну и метафизикам, а к Гамлету, говорящему о мертвом Полонии: «Стащу-ка в сени эти потроха» (III, 4).

Типичные для Дикинсон любовные стихи начинаются так: «О, если бы оно стало моим, умирая». Кутить с теплой плотью; она возьмет себе труп. «Прости, я гладила твой лед, / Невообразимый рай!» (577). Мужчина назван «оно», потому что смерть нейтрализует пол. Он сексуально и эмоционально