Личины сексуальности - Палья Камилла

терпим только после того, как перешел, к пассивности и его можно похлопать и помять, как подрумянившийся пирог. Изабелла у Китса омывает слезами отрубленную голову любимого. Дикинсон не льет слез. Лаская труп, она ослепительно улыбается.

Поглаживание трупов того и другого пола — литературное хобби Дикинсон (187). Люди обычно умирали дома, а их тела лежали в гостиной. Быстрого перемещения из больницы в похоронный зал — любопытный термин' — еще не изобрели. Подавление механики смерти — современный буржуазный феномен; на итальянских похоронах, например, друзья и родственники проходят по очереди возле открытого гроба утром в день похорон и целуют покойника в лоб. Но трупные фантазии Дикинсон подчеркнуто ненормальны. Это извращенные фантазии, поскольку ей для интимности нужна инертность. Ее сознание празднует бессознательное состояние своих объектов. Двойник Уитмена из «Спящих», она становится призрачной любовницей в мире мертвых. Она оценивает трупы как артефакты: личность перешла от дионисийской изменчивости к аполлоническому совершенству. Но ее язык — неизменно язык любви: «Мы любим посидеть с покойником, / Что стал нам вдруг таким родным» (88). Она сосредотачивается на бодрствовании у постели умирающего, еще не умершего: «Обещай — когда будешь умирать — / Пошли кого-нибудь за мной». Ей достается последний вздох и право «окружить» мертвые глаза своими губами (648). Эротические притязания Дикинсон, как страховое возмещение по поводу несчастного случая, проявляются только после страданий и смерти. Страстными поцелуями она покрывает лица, не способные поцеловать в ответ. Она жрица Мистерий, материализующая лишь на время похоронного обряда.

Смерть, столкновение времени и вечности, преображает и очаровывает: «Просто узнать, как Он страдал — он стал бы дорог» (622). В агонии душа и тело оставляют психический отпечаток, и поэт без устали, как ищейка, разыскивает его. Она никогда и не пыталась скрыть свое хищное любопытство. Ей всего двадцать три, когда она пишет совершенно постороннему человеку Эдварду Эверетту Хейлу с целью разузнать о предсмертных часах друга своего детства. Если бы у нее был нужный адрес, сообщает Дикинсон, она выспросила бы безутешную вдову37. Ее глаз жаждет проникнуть в святая святых медицины и брака. Она мечтает подвергнуться излучению смерти и соединиться с жертвой во вспышке смертельного распада.

Дикинсон — декадент и вуайерист, а ее стихи о трупах — образчики сексуального овеществления, принципа декадентского эротизма. Она превращает людей в трупы так же, как Эдгар По превращает Беренику в короб с зубами. Стихотворения о трупах формализуют отношение глаза и объекта, подавляющее бессмысленную свободу романтических поэтов. Сквозь время и пространство Дикинсон ритуально закрепляет расстояние между Я и миром, замораживая его своим взглядом Медузы. Она — большая редкость, женщина-некрофил и сексуальный фетишист. Некрофилия была выработана психикой Нового времени для того, чтобы управлять сексом и отводить ему подобающее место сегодня, после того как он внезапно обособился от систем иерархии. Как истерия, некрофилия вышла из моды. Люди уже больше не прибегают к параличу руки, как Анна О. Брейера, и не копаются на кладбищах, чтобы вырыть трупы, осквернить или съесть их38. Дикинсон торопит смерть любимых, чтобы ввести их в свою поэзию. Она связывает их в неподвижности, как готовых к запеканию индеек, и готовит их к своим посмертным объятиям. Знаток смерти, декадент-кол-лекционер. Как дева «Хрустальной шкатулки» Блейка, она заманивает своих любовников в темные будуары и бережно, как предмет особой гордости, хранит ключ от них (577). Каждое стихотворение о трупе — стеклянный гроб с показом увядшего любовника. Все они — трофеи красы Амхерста, Цирцеи, прикосновением своего жезла вызывающей увядание людей.

Подобно Рауль де Венеран из романа Рашильд, Дикинсон превращает свою спальню в мавзолей. Мужчины — живые куклы, подобные восковому жиголо Рауль. Они фабричный продукт, роман с протезированием. Смерть — черная краска, в которую поэт окунает свою кисть, потому что objet d’artne престижен в Америке XIX века. Даже богач Джеймс вынужден был уехать в Европу, чтобы добыть свою золотую чашу, и примеча-

тельно, что ее ритуально разбивают в его романе. Декадент Дикинсон создает objets d’art из любимых, но, не имея художественных моделей, она превращает их в ледяные скульптуры, corpi delicti' преступлений Бога.

Мучительное пуританское табу на визуальное удовлетворение, как я уже отмечала, воспламенило глаз американского романтизма. Э. По, Готорн, Эмерсон, Уитмен и Дикинсон страдают от пограничного состояния между вуайеризмом и паранойей. Силой взгляда Дикинсон уравнивает своих избранников. Она падает на них как ястреб, садистски сверкая глазами. Декадентский вуайеризм совершенно ясен в письмах, все чаще превращающихся в перечень соболезнований. Смерть и потрясение становятся единственным, о чем говорит поэт. Жизнь — нитка черных жемчужин.

Письма могут отличаться весьма сомнительным вкусом. Дикинсон пишет женщине, двоюродная сестра которой утонула не где-нибудь, а в пруду Уолден:

Дорогой друг,

Какое известие для Вас! Ждала ли она Вашего одобрения?

Мне кажется, что отсрочка смерти до Вашего прихода делает

ее такой доверчивой — как будто ничего не решено заранее.

Это событие, вероятно, никогда не станет для Вас реальностью.

Алчный глаз поэта восторженно театрализует смерть, чтобы обострить, а не смягчить горе. Жертва и избавитель кажутся актерами, репетирующими пьесу. Затянувшаяся смерть на берегу критикуется, как летние шарады на даче. Вот письмо женщине, дом которой сгорел:

Дорогой друг,

Поздравляю Вас.

По ту сторону судьбы несчастье внушает любовь —

Э. Дикинсон.

Томас X. Джонсон, гарвардский редактор Дикинсон, комментирует: «Из письма ясно, что ущерб от пожара не был значительным»39. Наивная жертва собственной доверчивости! Пожар был самой настоящей катастрофой! Дикинсон посылает открытку с поздравлением, так как в мире де Сада принесение жертвы означает канонизацию. Ее соболезнующие письма проникнуты маниакальным весельем. В моменты нежности она совершает странные, жесткие поступки. Подруге, маленький сын которой только что перенес операцию по поводу врожденной болезни ног, она пишет: «Как маленький Байрон? Надеюсь, он сохранит ноги, не утратив своего гения»40. Тошнотворная смесь лести и колкости. Письмо поднимает вопрос об утраченных возможностях мальчика: он будет либо колченогим талантом, либо подвижным олухом. Медоточивые речи нашего поэта скрывают жало.

Одно письмо за другим водружает монументы на могилах друзей или родственников адресатов, получающих надуманные религиозные эпиграммы и парадоксы. В этих письмах нет ни грана христианского сострадания. Это позднеромантические стихотворения в прозе, потрясающая хроника некрофилии и вуайеризма. Отшельник выбирает моменты и показывается толпам. Тяжелая утрата — благоприятная возможность: повседневная жизнь останавливается, люди парализованы. Оракул и плакальщица Дикинсон внедряется в их страдание. Письма с соболезнованиями — подарки ко дню смерти, а не рождения, выкованные поэтом в тайной кузнице.

Дикинсон рассказывает Хиггинсону: «Письмо любое для