Личины сексуальности - Палья Камилла

«Торты царствуют, но лишь день» (1578). Даже торты становятся жертвами возвышения и низвержения! Гвендолен, как мы видели, тоже превращает пирог в кастовый символ. Снобистская аналогия с Уайльдом явно напрашивается при прочтении таких строк: «Зонт от солнца, дочь зонта от дождя, / Вступает с веером в связь» (1747). Дикинсон наделяет сексуальным смыслом обыкновенные предметы и распределяет их по полу и рангу.

Поскольку ей присущ визуальный, а не чувственный эротизм, любовные приключения Дикинсон принимают форму обожания и обожествления. Еще однострочная записка золовке: «Идолопоклонник Сьюзен охраняет Храм Сьюзен». Ранее написанное письмо брату рассказывает о ее отношениях с сестрой Сьюзен: «Марта и я часто бываем вместе, — мы заполняем каждую нишу времени твоими статуями и статуями Сью, а они в ответ улыбаются прекрасными улыбками из своих ниш». Эти храмы и статуи вместе со ссылками на монахинь и мадонн порождены еретическим католицизмом Дикинсон. Она, как Готорн, вводит Мадонну с младенцем в пуританскую «Алую букву». Ее редактор говорит о стихотворении, сочиненном по случаю четвертой годовщины смерти Шарлотты Бронте: «Всю свою жизнь Э. Д. была особенно чувствительна к таким случаям»47. Иными словами, у поэта были свои Четьи минеи и свои святцы, календарь святых дней, посвященных памяти мертвых друзей и мертвых великих людей. Как французских и английских декадентов, ее привлекает ритуалистичность католицизма, а не его нравственное содержание. Она устанавливает нулевую отметку прямо в языческом сердце римского католицизма.

Дикинсон — фанат, поклонник героев, создатель иерархического превосходства даже в таких случаях, как случай Хиггинсона, когда никакого превосходства нет. Как Шелли в «Эпипси-хидионе», она влюбляется в харизматическую личность. Как Суинберн в «Долорес» и «Фаустине», она присоединяется к сексуальному культу, выбирая себе богов и святых и возжигая свечи у алтарей. Аффект зависит от иерархической дистанции, поэтому близость в браке ни с тем полом ни с другим невозможна. Письма неумолимо усиливают чувство отчужденности даже в отношениях с главными фаворитами. Записка к Сьюзен, очевидно только что вернувшейся из путешествия: «Я должна повременить несколько дней перед нашей встречей — ты слишком важна для меня. Но помни, что это — почитание, не безразличие»48. Разработанные детально церемониальные ограничения и отделения. Сьюзен и Остин жили рядом: чем выше заборы, тем лучше соседи. Дикинсон надеется (в стихотворении к Кэтрин Скотт Антон, которую может не пустить и на порог), что ее любимые поймут «из-за чего я избегала их»: «Мы избегаем то лицо, что ценим высоко, / Чтобы неудовольствие во взгляде / Не опозорило наше обожание» (1410). Романтик всегда считает реальность вульгарной. Идея любимого намного превосходит реальный факт. Дикинсон к своим богам относится как хранитель музея: чтобы сохранить их очарование, она отказывается смотреть на них. Она увековечивает божественность своих избранников, заточая их в клетку своего духовного зрения, и они уже не в силах вырваться на свободу реального существования. Против разочарования ее восприятие применяет оружие уединения.

До публикации полного собрания сочинений в 1955 году Эмили Дикинсон была героиней американского романа. Разочаровавшись в любви, она томится в одиночестве, пописывая стихи о птичках и пчелках да протягивая порой из окна имбирный пряник сорванцам. Кандидаты на роль таинственного сердцееда: священник, женатый мужчина, инвалид. К чести исследователей творчества Дикинсон надо сказать, что они быстро отвергли этот редуктивный подход. Ее поэзия показывает, что мужчины вообще не воздействовали достаточно глубоко на жизнь ее воображения. Мы видели, что самые яркие стихотворения рисуют смерть или смертный одр любимых. Одна гетеросексуальная фантазия занимает три строфы описанием плохой погоды, а затем переходит к уютной домашней сцене: «Намного приятнее, — сказала она, / К софе напротив — / Гололед, — чем май, не ты» (589). Хозяин входит и выходит набитым диваном. Софа — обыкновенный труп, установленный в гостиной, как покачивающаяся в кресле-качалке мать в «Психо». Мужчина, как всегда в поэзии Дикинсон временно нетрудоспособный, привязан ремнями к месту, как осужденный на электрическом стуле. Полный паралич и трупное окоченение — вот ее способы обращения с мужской податливостью.

Современники Дикинсон отмечали ее уклончивое отношение к браку. Она часто адресовала письма только женам и употребляла безвкусные эвфемизмы вместо слова «муж». Писательница Хелен Хант Джексон пишет ей: «„Мужчина, с которым я живу“ (полагаю, Вы припоминаете указание на моего мужа в этом поразительно прямом выражении), сейчас в Нью-Йорке». Эта острота похожа на подчеркнутое невключение Льюисом Кэрроллом мужей и братьев в приглашения на обед. Дикинсон агрессивно сводит мужей к женам. Хиггинсон, одна из жертв такого отношения, пишет жене: «Э. Д. весь вечер мечтала о тебе (не обо мне) и только на следующий день получила мое письмо с приглашением приехать сюда!! Она знала тебя только по упоминанию в моей заметке о Шарлотте Хоус»49. Поэт явно воссоздал своего наставника, как замерзший апельсиновый сок, в сексуально более приятной форме.

Отбросив популярный имидж Дикинсон, страдающей от неразделенной любви, комментаторы, тем не менее, до сих пор

рассматривают невероятную историю о том, как на исходе четвертого десятилетия своей жизни она всерьез подумывала о замужестве с судьей Отисом П. Лордом, близким другом ее покойного отца. Мне трудно произносить «судья Лорд» без смеха. Одно только воспроизведение этого внушительного сплава иерархизмов должно было вызывать в поэте острую дрожь де-садовского подчинения. Подозреваю, что Дикинсон использовала Лорда, чтобы вызвать к жизни грозный образ отца. Отец (Хиггинсон описал его: «худощавый, суховатый и неразговорчивый») символически представлял для нее ограничение, сдерживающее и обуздывающее ее бескрайнее романтическое воображение. Нелепо предполагать, что она смогла бы вытерпеть или вытерпела хотя бы однодневное ограничение своей монашеской независимости. Она пишет надуманные и искусственные письма Лорду. Слышится голос ее трепещущих женственных личин, и она тасует их, создавая приличествующие случаю комбинации привязанности. Письма Лорду бледнеют на фоне напряженных писем, адресованных той, которой она и в самом деле страстно увлекалась: ее золовке Сьюзен. Во всех смыслах, исключая лишь генитальный, бурные тридцатипятилетние отношения двух женщин следует называть любовью.

Сьюзен Гилберт была лучшей подругой Дикинсон еще до того, как вышла замуж за ее брата Остена. Поэтому притязания поэта на Сьюзен изначальны. Измены Остена могли быть побочным эффектом напряженных эротических отношений между его сестрой и женой. Упоминания Дикинсон о Сьюзен начинаются с девичьей болтовни в стиле Вордсворта, а заканчиваются темной и содержательной амбивалентностью. Иными словами, их взаимоотношения вкратце повторяют движение от высокого романтизма к декадансу. Молодой поэт вспоминает поцелуи и признается в биениях сердца и лихорадке: «Ежечасно, ежедневно я хочу думать о тебе. Что ты говоришь — делаешь — я хочу гулять