Личины сексуальности - Палья Камилла

С другой стороны, манера преподавания и чтения Кесслера была близка итальянской натуре Пальи, мать которой и все бабушки и дедушки родились в итальянских деревнях: «Итальянцы изобрели оперу. Таков наш способ жить и реагировать на действительность. В опере эмоция наполняет тело. Итальянцы переживают эмоции в чувственном контексте, так, как если бы их можно было есть, пить или лить на тело». Телесные эмоции переполняют и «Личины сексуальности», превращая, по шутливому признанию автора, книгу в рагу, «оду в итальянском горшке»6.

Палья защищает диссертацию на соискание степени доктора в 1974 году под руководством Хэролда Блума. Подобно Кесслеру, под присмотром которого «Личины сексуальности» к концу 1960-х годов обретают первоначальную форму и окончательное название, — Блум не столько «профессор, сколько рабби-визионер», что вполне соответствует идеалу Пальи, считающей, что преподаватель вообще должен быть «эстетом, рабби, монахом, только не буржуа». С Блумом ее сближает многое, и не в последнюю очередь интерес к женскому началу в искусстве: «Женщина — в центре моей мифологической системы так же, как и в центре системы Блума»7. В конце 1960-х годов Блум приходит к теории влияния, в основе которой представление о том, что сильные поэты создают себя и свою поэзию только в борьбе со своими сильными предшественниками. Логика этой борьбы приводит к истощению традиции, поскольку еще ни одному сильному поэту не удалось превзойти своего предшественника и никому никогда не удастся превзойти изобретателя поэзии Гомера. В «Карте перечитывания» (1975) Блум решается на пророчество: «Я предсказываю, что, если зарождающаяся религия Женского Освобождения распространится за пределы кружков энтузиастов и захватит власть над Западом, грядущие поколения произведут первый подлинный разрыв с литературной последовательностью. Гомер уже более не будет неизбежным предшественником, а риторика и формы нашей литературы смогут наконец порвать с традицией»8. В поисках освобождающего женского начала в поэтической и религиозной традиции Блум создает эксцентричную теорию Пятикнижия Моисеева. Как известно, Пятикнижие называет Бога то Яхве, то Элохим, и «авторов» Пятикнижия соответственно принято именовать Яхвистом и Элогистом. Блум предположил, что Ях-вист, живший, по-видимому, незадолго до царя Соломона, был женщиной, написавшей ядро Торы ради развлечения, и уж затем это ядро было превращено мужчиной-жрецом Элогистом в религиозную книгу9. Свободная от мужских занятий женщина создает пространство свободной игры, а мужчины затем осваивают его, вынося на этот простор несовместимые с игрой серьезность и жестокость борьбы сыновей и отцов. Хотя адепт культа Великой матери Палья и понимала роль женского начала в искусстве иначе, теория борьбы против поэтического влияния неоднократно используется на страницах «Личин сексуальности».

Женщина ближе природе, чем мужчина, и борьба с природой за женственность сложнее борьбы за мужественность. Предлагая современное толкование женственности, Палья вступает в конфликт с феминизмом. Критики определили ее отношение к феминизму довольно-таки странным выражением: «антифе-министская феминистка». Сама Палья рассказывает о встрече еще во времена учебы в университете с некоторыми лидерами американского феминизма, в том числе с Кейт Миллетт и Ритой Мей Браун. Эта встреча оказалась неприятной, потому что активистки феминистского движения в избытке проявили «узкий кругозор, отсутствие твердого политического знания, безразличие к эстетике и невероятную ограниченность рассуждений», что и вынуждает Палью заметить: «У женского движения много достоинств, но оно привлекает тоталитарные умы». Иерархически мыслящей, освоившей мужскую культуру рассуждения и критики, Палье не нравится неопределенная, размытая и деиерархизированная культура сестер по несчастью, создающаяся феминизмом. В силу личных предпочтений американские феминистки отказались осваивать серьезнейшие достижения мужчин в сфере исследования пола и проиграли: «Крутой спад американского феминизма начался, когда Кейт Миллетт, эта наполненная ядовитой жалостью к себе дребезжащая погремушка, объявила Фрейда сексистом». Немудрено, что Палью не привлекают феминистки, как нарочно предоставляющие «все новые и новые доказательства в поддержку древнего обвинения женщин в неумении мыслить и писать»10. Бесспорно, женщина может освоить многое из того, что умеет мужчина. Естественно, она может то, на что не способен ни один мужчина. Но идеология освобождения женщин, подобно всякой идеологии освобождения, противоречива по своей сути, и Палье приходится создавать свой собственный вариант феминизма, ориентируясь на опыт женской независимости, а не на мнения лидеров американского и мирового феминизма.

Во всяком случае, изучение женского начала в искусстве возвращает нас на уровень стихий. Сравнивая свою теорию с теорией поэзии Блума, Палья замечает: «Ключевые слова моей теории дионисийского, или хтонического, начала „странный", „примитивный", „жуткий" связывают меня с Хэролдом Блумом». Но сумрачный дионисизм соединен в книге Пальи с высокой комедией аполлонизма, и этим она отличается от книг Блума: «Комедия „Личины сексуальности" отделяет их от произведений Блума, ведь, какие бы богатства ни извлекались из книг моего уважаемого наставника, никто не может сказать, что чтение его работ крайне забавно!.. Преклонение перед романтическим ореолом и аристократическим стилем (антибуржуазным и антилиберальным, как в творчестве Бодлера и Уайльда) — еще одно мое отличие от Блума. Мы принадлежим к разным западным традициям. Блум, предпочитающий Библию Гомеру, — к иудео-христианской. Я — к греко-римской, подчиняющейся визуальным образам и формальной театральности искусства, спорта, политики и войны»11. Комедия свидетельствует об уверенности в себе, и в этом Палья, связывающая воображение с визуальными искусствами, стремится превзойти Блума, озабоченного судьбой воображения в век упадка культуры чтения.

Как и для многих из нас, в детстве кино для Пальи было «дверью в утраченный мир»12. Само понятие сексуальных личин связано с визуализацией, и только агрессивный и извращенный западный взгляд способен породить четко определенную европейскую личность. Воплощением европейского взгляда стал кинематограф. Хотя лишь немногие герои книги, начинающейся с Нефертити и заканчивающейся Эмили Дикинсон, принадлежали веку кинематографа, по мнению автора, европейский глаз со времен Древнего Египта уже смотрел на мир как кинокамера, был киноглазом. Лучи кинопроекторов выхватывают из первобытной тьмы героев Гомера, Спенсер снимает неподвижной камерой «Королеву фей», а Шекспир применяет передовой метод работы с ручной камерой в «Антонии и Клеопатре».

Упадок культуры книги не приводит к упадку воображения; поскольку европейская культура по сути своей — культура изображения, а не слова, даже в том случае, когда изображения создаются при помощи слов. Вместе с историей поп- и рок-музы-ки, вместе с историей современных нравов, история кино становится в книге постоянным источником сравнений и сопоставлений, позволяющих автору быть одновременно крайне современным и вполне традиционным, писать одновременно первый и второй тома своего исследования. Немудрено, что прообразом этой книги был фильм — знаменитая «Персона» Ингмара Бергмана (1966), повествующая о взаимопроникновении личностей главных героинь.

Важнейшие авторы, оказавшие влияние на «Личины сексуальности», названы в кратком предисловии. Это 3. Фрейд и Дж. Дж.