Личины сексуальности - Палья Камилла

встречаются в ее поэзии и письмах. Она называет себя мальчиком, мужчиной, холостяком, братом, дядей. Она любит говорить: «Когда я была мальчиком»13. Возможно, она подражает шекспировским комедиям с переодеванием: тогда отрочество соответствовало бы андро-гинной юности Розалинды. Странное дикинсоновское «я»-маль-чик означает раннюю свободу от социализации, спастись от которой взрослая Дикинсон сможет, только замкнувшись в четырех стенах своего дома и комнаты. «Когда я была мальчиком» может также означать: «до того, как я женилась на музе». Шесть писем к Хиггинсону она гордо, по-мужски подписывает .«Дикинсон», порывая с гнетущими условностями пола. Еще двадцать лет назад считалось невежливым называть писательниц по одной только фамилии.

Если мальчик — прошлое, то другие транссексуальные титулы Дикинсон — будущее. В религиозных стихах она использует причудливую терминологию помазания на царство: «Я Царь — я „Женщина*1 сейчас» (199). Для Христовой невесты смерть — начало духовной менструации; но речь невнятна, мысль ленива, а небо пасмурно. Мужской почетный титул означает абсолютную власть бессмертия. Ведь царь (слово, производное от «Цезарь») —чисто мужской титул. Следовательно,

быть царем и одновременно женщиной — значит быть сексуальной химерой. Источник этого можно отыскать у Шекспира: говорящая — Цезарь и Клеопатра. Или у Байрона: Сарданапал — женственный царь, а Семирамида — «муж-царица».

Среди мужских званий Дикинсон — князь, герцог и император14. Свой излюбленный титул графа она дарует Богу или смерти (иронически меняя их местами). Например, официально одетый труп «скачет на встречу с Графом» (655). Словарь Уэбстера подсказывает ей: «Граф сегодня просто титул, никак не связанный с властью над территорией»15. Так поэт шутит по адресу отвергнутого Бога. Иногда она награждает графским титулом саму себя: «Когда я Граф, / Не пожалел ли ты, что слова не сказал / Тупой Девчонке?» Она будет носить горностаевую мантию с императорскими орлами на поясе и пряжках (704,452). Она проходит путь от девчонки до графа, как Алиса от пешки до королевы. Проекция перемены пола похожа на воображаемый портрет короля Франции. Кокетливое и хвастливое стихотворение адресовано «Любимой», возможно другой женщине, что и объясняет удовлетворение от приобретения мужественности в будущем.

Дикинсон говорит о цветке: «Я лучше бы носила ее милость, / Чем Графа знатный облик — / Жила бы лучше, как она, / Чем, как Герцог Эксетерский» (138). Выбирая природу, а не общество, землю, а не небо, она выражает эти противоположности сексуальными полюсами. Она могла бы «носить» лицо графа, но предпочла не делать этого. Отвергнутое лицо похоже на маску предка, висящую на вешалке для шляп у двери. В другом месте она использует топоним Эксетер для обозначения рая или мрачной загробной жизни (373). Таким образом, Герцог Эксетерский — возможно, Бог, вынуждающий уйти (exiter), выталкивающий людей с мировой сцены своим посохом пастыря. В одном из писем, упоминая Ахилла в Аиде, она снова обдумывает выбор будущей перемены пола: «Я предпочла бы быть любимой, чем называться земным царем или Богом Небесным»16.

Поэт надевает лицо графа в свадебном стихотворении, открывающемся описанием оживления в будуаре: она носит безделушки, кашемир, «Одежды Помпадур»; пальцы слуг укладывают волосы «по моде Феодальных Леди». Ей присуще «Умение держать Бровь, как Граф» (473). Графская бровь — холодность ее нового состояния трупа. Нам остается созерцать странную картину мужского лица под свадебной фатой, что, как мы знаем, отличало древние обряды плодородия. Героиня — еще одна невеста Божия, брошенная у алтаря. В церковь Амхерста ведет неровная дорога. «Я каждый день твержу: / „О, если б Королевой стать назавтра"... Коль сбудется, проснусь Бурбоном» (737). Зловещие признаки бессмертия: «проснуться Бурбоном» на жаргоне Дикинсон означает взойти на гильотину.

Королевские титулы Дикинсон — почетные степени крайности, отмечающие вступление в потусторонний мир. Они гер-мафродичны, поскольку трансцендентальны. Смерть делает женщину графом точно так же, как бесстрастность превращает ее в андрогина, придавая ей мужские черты до тех пор, пока она не становится абстракцией. Своими транссексуальными прыжками в вечность Дикинсон напоминает Сапфо Суинберна, превращающуюся в мужчину в миг смерти, избавляясь от своего пассивного женского тела. В некоторых стихотворениях присутствует сексуальная схема духовной эволюции: мальчик — женщина — мужчина, соответствующая модели Блейка: неведение — познание — очищенное неведение. Женщина — просто сексуальная личина взрослой жизни.

Жесткие сопоставления личин в творчестве Дикинсон: царь — женщина, граф —девчонка — разновидность сексуального коллажа. Ей нравится приводить читателя в замешательство своими причудливыми соединениями. В стихотворении о запустении в саду она говорит: «Мой кактус — расчесывает бороду она, / Чтобы горло показать свое» (339). Почему она?. Почему не оно и не он? Дикинсон провокационно придает кактусу пол, превращая его в бородатую даму, в циркового гермафродита. Она автоматически использует язык пола, чтобы обозначить зрительную и тактильную противоположность колючек кактуса и его мясистой сердцевины, выставленной напоказ треснувшим стволом. Женский кактус Дикинсон грубо сексуален: высохшее русло вульвы, лоснящаяся заплатка посреди колючих зарослей. Поэта в его роскошном одиночестве радуют воображаемые ан-дрогины, не знавшие мужа. Отметьте появившийся опять стиль богоявления: кактус, делающий пробор в бороде, чтобы показать горло, похож на Иисуса или Марию, показывающих пылающие или пронзенные сердца, или на святого Франциска, демонстрирующего свои стигматы. Эротический религиозный эксгибиционизм свойственен итальянскому и испанскому барокко, а не американскому протестантизму.

Дикинсон способна придать сексуальность любой ситуации, даже собиранию цветов:

Так