Личины сексуальности - Палья Камилла

в духе Вордсворта, на полетах фантазии, концентрирующейся на птичках, бабочках и нищих. Ричард Чейз заявляет: «Ни один великий поэт не написал так много плохих стихов, как Эмили Дикинсон». Он обвиняет «викторианский культ „маленьких женщин”» в том, что «две трети ее работ» серьезно испорчены: «Ее застенчивые и странно инфантильные стихи о природе и женской дружбе — продукты той эпохи, когда одним из немногих открытых для женщин путей было вечное детство»9. Смущенные исследователи замалчивают сентиментальные женственные стихотворения Дикинсон. Тем не менее я буду настаивать на том, что ее поэзия — закрытая система, соотнесенная с сексуальной сферой, что приторные стихотворения всегда согласованы в едином замысле со стихотворениями о жестокости и страдании.

Очень легко прочитать неверно многочисленные лирические стихотворения, взывающие к благодушной христианской вере. Песенные ритмы и четкие рифмы всегда иллюзорны в поэзии Дикинсон, первого модернистского мастера синкопы и атональности. Метрический порядок рассчитан на наивную доверчивость читателя (ср. 193). Настроение может быть веселым и жизнерадостным, например: «Привяжи к моей Жизни Струны, О Боже, / И вот я готова жить!» (279). Но счастливую невесту, соглашающуюся на небесный брак, поджидает неприятная неожиданность. Не Спаситель, а Смерть стоит на лестнице, ведущей в небо. Дикинсон преследует мысль о конце, декадентская версия христианского апокалипсиса. В стихотворении «Продвинувшись вперед» мы видим редкий пример обращения женского ума к космологии; говорящая смотрит на Новый Иерусалим и видит «Бога во всех Вратах». Размножаясь зловеще, подобно индуистским атарам, Бог не обещает человечеству вечной жизни, но преграждает к ней путь (615). Аллегорический переизбыток, заполнение всего пространства воображения единственной идентичностью в разных формах, — эту технику я обнаружила в творчестве Леонардо, Россетти и Эмили Бронте.

Жизнерадостные новобрачные Дикинсон исчезают из стихотворений при подозрительных обстоятельствах: «Я „Жена“! Остановись!» (199). Чтобы поспеть за Дикинсон, как Алиса поспевала за Черной Королевой, читателю следует знать, где зарыты тела. Говорящая задержана; в небесах — застой, вечная мерзлота. Стихотворения о новобрачной — хитроумные трюки, превращающие принцесс в тыквы, в настоящие груды хлама. Трупы падают в могилу с глухим звуком. Часто встречающийся у Дикинсон финал — медленное увядание, теряющий власть над словом голос, угасающее сознание.

Софистические каламбуры запутывают такие стихотворения, превращая их прочтение в кропотливую работу детектива. Дикинсон — увлеченный ученик Уэбстера. Ее игра слов — произведение александрийского книжника, проявление декадентской эрудиции. Но не все ее сентиментальные стихотворения скрывают иронию. Мне больше интересны те из них, которые кажутся именно тем, чем они и являются, — свежими веселыми пустячками. Каково значение этих стихов для такого великого и сильного поэта? Она говорила Хиггинсону: «Когда я представляюсь как Посланница Стиха — я имею в виду не себя, а некую предполагаемую персону»10. Многоголосие Дикинсон — обилие сексуальных личин. Они определяют две ведущие манеры ее поэзии: манеру де Сада и манеру Вордсворта. Сентиментальные стихи — женственные личины, представляющие первичный ответ природе, радостный и доверчивый.

Природа Дикинсон двулична: дикая и спокойная. Молния сжигает молодые побеги; вулканы съедают деревни на завтрак (314, 175). Губы природы — «свистящие Кораллы», они открываются и закрываются, и при этом «испаряются города» (601). Извержения вулканов сопровождает знойное шипение ада Мильтона. Прикосновение природы растворяет цивилизацию. Извергающаяся Этна «показывает Гранатовые Зубы» — красные ядовитые клыки и зловещая кривая ухмылка природы-похитительницы (1146). Природа де Сада наполняет поэзию Дикинсон жестокими метафорами. Сентиментальные и садистские личины создают аллегорию времен года. Женские голоса — фаза весны: они — прелесть, лужайки флоры и фауны, солнце

и покой. Садомазохистские стихи — тектонические: медленные грубые сотрясения бесстрастного минерального мира. Ботаника против геологии, весна, разрушенная зимой.

Сентиментальные стихи развивают тему Спенсера и Блейка: женственность — вкрапления в природу незащищенного сознания. Такова предложенная Дикинсон версия стихотворений Блейка о трубочистах, воплотивших в себе поэта в простейшем сознании без малейшего намека на сатиру. Как и в творчестве Спенсера, женственность вызывает к жизни свою неутолимо жадную противоположность. Невесты у Дикинсон всегда становятся жертвами насилия, их беспрепятственно дурачит любовник-трикстер Смерть. В начале этой книги я проследила древнюю эволюцию женского начала в женственность, утверждая, что последняя — цивилизованное порождение высокой культуры. Дикинсон потрясающе обращается с этими понятиями. Она принимает женственность, но отрицает женское начало, изгоняя его из своего космоса. Ее цветущему миру неведомо плодоношение, беременность в духе Китса. Изучая 1775 уцелевших стихотворений, только в одном, в стихотворении «Наступит Лето — наконец» я обнаружила китсовское пышно-цветие: «Сирень — в поклоне много лет — / Склонится под лиловым грузом» (342). И нет больше образов набухающей женской плоти. Да и этот единственный — проекция будущего, а не реальность настоящего. У поэта «Грудь Желудя», твердая и узловатая (296). Природные процессы — эротические, но бесплодные. Задержки роста и увечья становятся правилом.

Мы видели, что отсутствие американской природы-матери вынудило писателей эпохи романтизма изобрести ее. Рассматривая великого художника-женщину, приходится пересмотреть нашу терминологию. Одна из причин превосходства Дикинсон над обожаемой Элизабет Барретт Браунинг — обеспокоенность собственной сексуальной идентификацией. Еще при жизни матери она писала Хиггинсону: «У меня никогда не было матери. Я считаю, что мать — та, к кому бежишь, если у тебя беда»11. Мужской романтический гений пересекает границу пола, чтобы творить, но его противоположность, женщина от рождения, вынуждена отделить разум от тела, чтобы заключить союз с музой. Вслед за Блейком Дикинсон спрашивает свою мать: «Так что же мне в тебе, Жена?»

Чейз находит в творчестве Дикинсон стиль рококо12. Рококо идеально характеризует ее женские личины доверия к природе в духе Вордсворта или Эмерсона. Я обнаружила еще один стиль репрезентации, использованный в садистских стихотворениях о замерзании, разрушении, буре и в великих куполообразных видениях гор, планет, звезд — монументальность. «Ах, Тенерифе! — приветствует она вулкан. — Одетый в Броню льда — / Бедро из Гранита — и мускулы из Стали» (666). Я утверждала, что монументальность египетского и ассирийского искусства придает мужественность и что гигантизм в творчестве худож-ника-женщины (Хитклиф Эмили Бронте и «Лошадиная Ярмарка» Розы Бонер) становится приемом, позволяющим избавиться от половых признаков. Титаническая Дикинсон — ученица Блейка, ученица Микеланджело, окольным путем переносящая стиль позднего итальянского Возрождения в позднюю пуританскую Америку. Женщина Дикинсон следует «Песням Неведения» Блейка; мужчина Дикинсон следует «Тигру» и сокрушительным большим поэмам Блейка. Ее отличающиеся колоссальной монументальностью творения — театр ее отклонения от своего пола в духе Бронте, театр отчуждения от женского тела.

Садомазохистские метафоры Дикинсон — техника превращения себя в гермафродита, поскольку, экстериоризуя внутренние события, они опустошают женский внутренний мир. Сексуальные двусмысленности в изобилии