Личины сексуальности - Палья Камилла

лето, седой Аид похищает Персефону. «Оковы» (manacle) — слово Блейка, напоминающее о сплетенной из цепей сети, наброшенной Гефестом на прелюбодеев Ареса и Афродиту, но попавшее в мрачное готическое окружение. Глыба льда' — вероятно, тело читателя, похожее на холодный призрачный пенис колдовского обряда. Не вдохновлено ли это сравнение во всем его громоздком величии теми опасными двухэтажными сосульками, что свисали с деревенских крыш до изобретения изоляционной системы? Извращенная метафора Дикинсон многократно намекает на вожделение, силу, зависимость и бессилие. Сосулька могла бы быть фаллическим мечом, висящим на бедре превратившейся в амазонку тропической невесты. Либо лед заморозит ее, либо она растопит сосульку. Метафора заканчивается расслаблением, мочеиспусканием, внезапной теплой струей.

Дикинсон обожает бестактность. Она создает живописные примитивистские эффекты, например изображая закат: «Целые Заливы Красного, Флотилии Красного / И Команды в застывшей Крови» (658). Сделать из неба Запада море свернувшейся крови — необычно по меньшей мере. Закат Дикинсон в духе позднего романтизма — это Тернер, переработанный Делакруа. Вот ее прекрасная хвалебная песнь осеннему дню:

Имя твое — Осень —

Цвет твой — Кровь.

Артерии на склонах гор —

Вены -— вдоль дорог.

В аллеях брызги киновари —

Алых капель дрожь —

Ветер уронил ведро —

И вдруг ■—- пурпурный дождь.

Он крапом шляпы запятнал —

Он багровеет в плесах —

Как роза — взвихренный — плывет На огненных колесах”.

(656)

В Амхерсте, как видно, совершилось массовое убийство. Красные ручьи и лужи напоминают о проклятье фараоновом, когда воды обратятся в кровь. А может быть, Дикинсон показывает, как Иегова изнасиловал и убил языческую мать-природу?

Реальность де Сада торжествует над иллюзиями Вордсворта. Стелющиеся по этому ужасному, забрызганному кровью пейзажу артерии и вены вырваны из расчлененного в оргиастическом sparagmos Космического Человека Блейка. Лучшие куски. Кому еще, кроме Дикинсон, придет в голову считать осенние листья кровавыми сгустками и видеть «в аллеях брызги киновари»? Я отвергаю прочтение этого стихотворения с точки зрения менструального цикла. Мы имеем дело с женщиной, проводящей много времени на кухне, так что если за этим стихотворением и стоит некий личный опыт, то это, вероятно, опыт обезглавливания и потрошения кур!

Письма Дикинсон тоже остроумно издеваются над приличиями. Она пишет своим кузинам: «Поэтому никто и не обращался, кроме одной старой леди, пожелавшей осмотреть дом. Я указала ей дорогу на кладбище, чтобы не тратить лишние движения». Тон Винсента Прайса' чистейшей воды: сатира на собственное пристрастие к мертвецам. Такой стиль Дикинсон открыла рано, поскольку уже в возрасте пятнадцати лет она в письме замечает: «Я только что видела проходящую мимо похоронную процессию — хоронили черного ребенка, — поэтому не удивляйтесь, если мысли мои будут черны». Другому другу, редактору газеты, она пишет: «Кто описывает те забавные несчастные случаи, когда железнодорожные составы неожиданно сталкиваются, а джентльмены на фабриках отрезают себе головы вполне непринужденно? Да и автор рассказывает о них так живо, что они становятся весьма привлекательными. Винни вчера вечером была сильно разочарована отсутствием несчастных случаев, — я читала новости вслух, пока Винни вышивала»6. Сестры-парки, хихикающие над земными несчастьями. Винни вяжет на гильотине, как мадам Дефарж.

Свое призвание Дикинсон чувствует как мучение и катастрофу. Она говорит своему наставнику Томасу Уэнтворту Хиг-гинсону: «В моей жизни не было монарха, сама же я не могу управлять собой, и когда я пытаюсь организовывать себя — мои ничтожные силы взрываются и оставляют меня голой и обугленной». Анархия, революция, пороховые погреба, взлетающие в небо. Дикинсон воюет с собственной метрикой. «Голая и обугленная», она похожа на полосу деревьев Вордсворта, сожженную лесным пожаром де Сада. Во время первой встречи с Хиг-гинсоном она сказала ему: «Если я читаю книгу и все мое тело холодеет настолько, что никакой огонь не способен его отогреть, я знаю: это — поэзия. Если я физически чувствую, что моя макушка сдвигается, я знаю: это — поэзия. Я ее только так и понимаю. Да бывает ли какой-то иной путь»7. Поэзия — штурм и огневая позиция на теле. Видение вынуждает шамана к нанесению физических повреждений. Голова без макушки похожа на взорвавшийся котел или на бутылку бродящего сидра, сорвавшего крышку. Поэзия — своего рода скальпирование, развлечение подлых дикарей (ср. 315). В арктических тропиках искусства голова поэта превращается в кокосовый орех, который рассекает мачете.

Еще один яркий портрет художника приведен в письме Дикинсон к своим кузинам: «Я заметила, что Роберт Браунинг снова сочинил стихотворение, и удивилась, — пока не вспомнила, что и сама, своим недостойным сочинительством, воспевала шаги погребальной процессии». Прошло три года со дня смерти Элизабет Барретт Браунинг. Выражая удивление по поводу возвращения Браунинга к работе, Дикинсон говорит, что и она пишет перед лицом безысходного горя и непрерывных потерь. Но заметьте, как она изображает себя в этой яркой театральной картине Позднего Возрождения, похожей на надгробие папы римского работы Бернини: так и видишь, как она стоит на ступенях склепа, хранилища трупов, — и поет. Вариация на тему привычки свистеть на кладбище (она говорила Хиггинсону: «Я пою, как мальчишка поет на кладбище, — потому что боюсь»8). Но она медлит на ступенях, как диккенсовский беспризорник, протягивающий жестяную кружку. Эта метафора, возможно, навеяна пением могильщика из «Гамлета» или, подозреваю, очаровательными «Памятниками Церкви» Джорджа Герберта: поэт посылает свое тело в школу, расположенную в часовне, меж запыленных надгробий. Итак, маленький школяр Дикинсон бросает свои занятия с мертвецами и разражается песней! Как карикатура из «Нью-Йоркер»: мужчина солидного вида с газетой в руках, выглянув в окно, сообщает жене: «Да это просто Эмили Дикинсон поет на ступеньках своего склепа!»

Основанные на метафизических сравнениях метафоры Дикинсон напоминают метафоры Джеймса своей декадентской чрезмерной буквальностью. Но его метафоры случайны и обманчивы, в то время как ее — приобретают эпический размах и становятся серьезным делом. Я говорила о том, что аллитерации и ритм заговоров в поэзии Суинберна становятся средством опрощения, возвращения поэзии к ее истокам в религиозном ритуале. В творчестве Дикинсон регрессию производит не ритм, а образ. Она воспринимает метафоры гораздо буквальнее любого другого серьезного автора. Зловещая конкретность — ее способ материализации в духе позднего романтизма, то же сокращение от идеи до вещи, которое мы проследили во французском и английском декадансе. В ее поэзии вещи становятся людьми, а люди — вещами, и всё физически давит друг на друга в мире грубого абсолютизма природы.

Итак, мы открыли непризнанный вкус Дикинсон к убийствам и увечьям, смакование ею садомазохистского ужаса. Первоначально посмертная слава Дикинсон основывалась на руладах