Личины сексуальности - Палья Камилла

труп Зенобии Готорна с волосами цвета вороного крыла вытаскивают из реки под иронический панегирик: «Шесть часов назад — так прекрасна! А теперь, в полночь, — воплощенный ужас!»37 Джессел стоит над озером, потому что она — воскресшая Зенобия, властью Ли-гейи восставшая из вод, обреченных отныне на спокойствие.

«Бостонцы» изгоняют демонов «Счастливого дола». Но «Поворот винта» — великое возрождение архаического, вторжением харизматического зла позднего романтизма возвращающее Готорна к его истокам в творчестве Кольриджа. Опубликованный в 1898 году рассказ предвосхитил стиль поздних произведений Джеймса, представленный тремя большими романами 1902—1904 годов. Моя теория: стилевая сложность и непроницаемость поздних романов Джеймса — защита от опасных прорывов демонического в «Повороте винта». В этом рассказе загородный дом среднего класса, сферу начатого Джейн Остин опыта, затопляют романтическое и иррациональное. Призвание Джеймса как автора социальных романов было втайне разрушено силами извращения. Он пытался отказаться от «Поворота винта», назвав его «халтурой» (pot-boiler*), и эта метафора выдает тревожное чувство беззащитности перед грозным психическим наводнением.

Теперь перейдем к поздним романам. Я считаю, что первые комментарии Джеймса превосходят большую часть современных почтенных академических рассмотрений верностью тона. Например, в 1916 году Ребекка Уэст пишет: «Своими громадными, как гранитные блоки пирамид, предложениями и сценой, достойной столицы, он излагает историю курятника». Она говорит об «огромных предложениях, расползающихся по страницам „Золотой чаши” и производящих настолько сильное впечатление буйной растительности, что чувствуешь: стоит их вырубить, и можно создать в саду библиотеку»38.

Вот образчик из «Золотой чаши» (1904). Князь Америго думает о Шарлотте Стант: «Ничто в ней не дает о ней представления;

она редкий, особый тип. Ее безбрачие, одиночество, отсутствие средств, иными словами, отсутствие потомства и других преимуществ каким-то образом содействовали ее обогащению странным и драгоценным нейтралитетом, созданию ей, такой обособленной и все же такой осведомленной, своего рода маленького общественного капитала»39. Ничего определенного: мы в полной неизвестности. Социальные романы обычно очерчивают социальные отношения. Но Джеймс хочет описать Шарлотту вне отношений. Обособленная, нейтральная, лишенная потомства, она не связана с причинами и следствиями. Джеймс сбивает читателя с толку, затуманивая пространственные и психологические предпосылки восприятия. Представленный нам характер не только не проясняется, но становится еще более туманным: мы стремимся увидеть явление в фокусе, но оно ускользает от трехмерного разрешения. Синтаксис такой же извращенный. Проза Джеймса прерывает сама себя придаточными предложениями, бесконечными оговорками, вызванными декадентским стремлением к точности, педантизмом, цепенеющим от чрезмерного абстрагирования.

Стиль Джеймса труден. Иными словами, он превращает свою прозу в препятствие, отделяющее читателя от описываемой вещи. В диалогах невысказанное давит на проговоренное. В поздних романах сам художественный язык давит на читателя, принуждая его к подчинению. Неясность бывает и насмешливой. Например, Стрезер спрашивает: «За кого, вы полагаете, я думаю, она вас принимает?»40 Копошащееся нагромождение внутри предположения и неподражаемое чередование точек зрения, похожи на муравейник, который мы осторожно обходим стороной. Как это далеко от живого чувства!

Не стоит считать тех, кому не нравится Джеймс, простаками, нетерпимыми к сложностям. Его призыв к исследованию каждого нюанса душевной жизни ложен. Основания для неприязни к двуличности и хитрости Джеймса действительно есть, поскольку он сам, строка за строкой, уводит нас в сторону от того, что нам хотелось бы знать. Его сеть отговорок — обман. Он, как Пенелопа, сплетает и расплетает нити, чтобы сбить нас с толку. Попытки войти в его мир встречают сопротивление невидимой силы. Напыщенный стиль прозы — жужжащий фоновый шум или дымовая маскировка, скрывающая даже оттиск на странице. Самозатемняющая техника переворачивает приемы «Дитя-радости» Блейка, затягивающего одержимого демонами читателя в нору или в вакуум. «Поворот винта» — «Дитя-радость» в подробностях: мечта о свободе и ужас психологического вторжения. Поэтому в поздних романах Джеймса систематическое исключение читателя имеет решающее значение для защиты от демонического.

У Джеймса репутация психолога. Да, он описывает события внутренней жизни, но психологические прозрения у него редки. Джеймс монотонен. Внутренняя жизнь его героев бедна. В его произведениях присутствует всего одно сознание — его собственное. Указывая на то, что «список героев» Джеймса «краток», Форстер делает еще одно ценное замечание, достойное ранних комментариев к Джеймсу: «На страницах Джеймса свободно дышать могут только калеки, причем необычные калеки. Они напоминают изящных уродов, населявших египетское искусство времен Эхнатона — огромные головы и тонкие ноги, но, тем не менее, бездна очарования»41. Мир Джеймса населен небольшими нуклеарными семьями, близкими до клаустрофобии. Даже путешествие в Европу — тупик. Откройте наугад любой роман: о ком речь? Ищешь на ощупь, но тщетно. Имена встречаются редко. Джеймс обожает туманную избыточность местоимений «он», «она», «вы», «я». Здесь, как и в творчестве Эмерсона, личины ограничены. Романы Джеймса — романтический семейный роман. Внутренний мир Джеймса — компромисс между социальной реальностью, с одной стороны, и подсознательной областью воображения и архетипом, к которым прибегает романтизм, с другой.

Джеймс описывает состояния ожидания. Он стремится к полноте, к удержанию, к размышлению до полного разжевывания мысли. Невыраженное — вечное пребывание в раю, безысходная мужская беременность. Даже не дожив до последних романов Джеймса, Уайльд имел полное право сказать: «Генри Джеймс пишет прозу так, как будто сочинять для него тяжкое наказание»42. Читать же позднего Джеймса — что плыть против течения. Текст сопротивляется нам всем своим весом и туманностью, своим «оглушительным, удушающим сумбуром» (цитата из «Золотой чаши»43). В своем романтическом отказе от мужественности Джеймс окутывает и сковывает каждое замечание и каждое действие словесной избыточностью. Он садистски навязывает читателю чувство разочарования и скованности. Текст — посредник, но не сообщение. Он воспроизводит плотность двусмысленных обстоятельств, в которые попались герои. Огромная, гудящая, нависающая масса.

Не все вразумительно в творчестве Джеймса и с художественной стороны. Автор потока сознания, он совсем не похож ни на Пруста, ни на Вулф, поскольку в его ситуациях мы чувствуем смутную угрозу. Он подхватил позднеромантическую болезнь неловкости (disease of unease). Громоздкий гобелен его письма испорчен обрывками и узлами. В то время как отец Кейт Крой взывал к ее «долгу», она «устало улыбаясь, смотрела на это слово, будто оно и впрямь обрело некоторую гротескную видимость»44. Я покажу, что гротескная видимость — один из главных технических приемов Джеймса. Плотная, вздымающаяся масса его прозы поднимается до шатких гребней метафоры, становящейся все более и более причудливой и поразительной в поздних романах. Я назвала призраков «Поворота винта» узлами видимости. Метафоры — то же самое, но в новой форме.

Гротескные метафоры Джеймса — декадентские тропы нравственной и сексуальной двусмысленности. Милли Тийл думает о своих отношениях