Личины сексуальности - Палья Камилла

и «похотливости» «Спящих». «Волшебника божественный жест» делает поэт над спящими, в этот момент «похожими на эмбрионы»: «Он их создает. Без него они беспомощны». Сочувствие и отождествление Уитмена основаны на агрессии и вторжении. Стихотворению присуще вуайеристское подавление: всемогущий глаз принуждает объекты к пассивности, лишая их личного сознания. Уитмен, обычно дионисийски враждебно относящийся к иерархии, размещает перед собой от края до края горизонта все человечество в унизительных позах подчинения. Спящие — материя в ожидании быть отмеченной его разумом. Его преступное злоупотребление — осквернение снов спящих и их спален — скрывает в себе эротическое возбуждение. Стихотворение — психосексуальный натиск и вторжение, а Уитмен — вампир, прогуливающийся по ночам.

Как Блейк, Уитмен призывает сокрушить ложные законы, пренебрегая сексуальной тайной и стыдом. Но его веселый эксгибиционизм — маска. «Спящие» показывают глубину его собственной скрытности. Взгляды толпы, как в «Кубла Хане», замыкаются на поэте, но теперь сам поэт смыкает их глаза. «Спящие» — ночной дозор в городе мертвых. Отношение Уитмена к людям отличается натянутостью. Он воспевает их непохожесть, их многочисленные идентичности не искренне, ибо этим они приговаривают его к одиночеству. Поэтому он «окутывает» их архаической ночью, топит их в демократическом растворении. Его вынужденные самообуздания — декадентская замкнутость. В позднеромантической американской литературе у Уитмена есть сестра по духу. Его декадентский вуайеризм предвещает сладострастное упоение смертью в поэзии Эмили Дикинсон. Как ни странно, но бродяга и сексуальный бунтарь разделяет тягу к извращениям старой девы и затворницы.

Сексуальное мастерство Уитмена — тоже не то, чем кажется. Не в силах доверить своей поэзии гермафродическое откровение, он тратил много времени на рекламу своей мужественности, оказавшуюся явной ложью. Он замечательно описывает себя: «Пылкий, бесстыдный, непостижимый, голый», «буйный, дородный, чувственный, пьющий, едящий и рождающий». Он отвергает «бесполых и кастратов» во имя «полноценных мужчин и женщин»15. Это не биография, а психография. Иными словами, такие ложные утверждения и обосновывают мужские личины бисексуальных «Листьев травы». На самом деле, обоеполая все-мать настолько могущественна, что необходимости в индивиде мужского пола нет. Подобно мстителю из повести Бальзака, собирающему вооруженную свиту, чтобы ворваться в женское царство восточного будуара, Уитмен вынужден нарочито подчеркивать свою мужественность, чтобы сохранить пол в пульсирующей женской природе своей поэзии.

Поскольку Уитмен отождествляет себя с Великой матерью, мужественность — самая невыразительная его личина. Его псевдомужчина мог бы лопнуть, как воздушный шарик в день рождения. На создание образа чувственного материнского океана Суинберна вдохновил Уитмен, но Суинберн не испытывал сексуальной тревоги в этой ситуации. Он приветствует подчинение мужчины женщине, вероятно чувствуя поддержку авторитета де Сада и Бодлера. Великосветский Суинберн пришел в поэзию из салонного мира хороших манер, но Уитмену некуда бежать от пролетарского прошлого, видевшего мужчину здоровым работягой. Именно поэтому «Листья травы» вынуждают нас прислушиваться к утомительному бряцанию воображаемого оружия.

Хотя страсть к женщинам только имитируется, Уитмен — вовсе не женоненавистник: «И я говорю, что быть женщиной — такая же великая участь, как быть мужчиной, /Ия говорю, что нет более великого в мире, чем быть матерью мужчин». Он прославляет даже механику размножения и анатомирует ее, в отличие от Мелвилла, с энтузиазмом: «Чрево, грудные сосцы, молоко, слезы, смех, плач». Как Ките, Уитмен говорит о «клапанах сердца», питающих поэзию. Иное дело — гетеросексуальное желание. Настоящий эротизм «Листьев травы» направлен на мужчин-атлетов, участвующих в достойных «Илиады» представлениях боли-наслаждения: «Я вижу прекрасного в мощи своей пловца нагим, плывущим через буруны, / Я вижу белое его тело, его безбоязненные глаза». Его бьет о скалы, «его теснит, швыряет, толчет». Вода вокруг него окрашивается в цвет крови: «Волны относят его, качают, вертят, / Переворачивают, / Его прекрасное тело крутится... / Быстро и далеко относит мужественный труп»16. Парящий как чайка, вуайерист Уитмен наслаждается красными царапинами, полосующими белую мужскую красоту. Эта сцена соединяет в себе сражение Ахилла с рекой Скамандром и крушение корабля Одиссея на морской скале. Но герои Гомера выживают. Уитмен же предпочитает позднеромантический сексуальный сценарий: чувственный садомазохизм и мученическую смерть от рук природы.

Удовлетворение от гомосексуального акта так же непостижимо для Уитмена, как и любое другое. Его эротизм остается вуайеристским, декадентским, неопределенным. Стоит ему выйти на сексуальную сцену, как, не желая витать в призрачной отчужденности, он пассивно отдается замещенным половым актам. Он вспоминает: «Ты положила голову мне на бедро, и нежно повернулась ко мне, / И распахнула рубаху у меня на груди, и вонзила язык в мое голое сердце, / И дотянулась до бороды, и дотянулась до моих ног». В отличие от Кристабель, которую гомосексуальное изнасилование лишило речи, Уитмен приобретает новый язык, змеящийся в нем и побуждающий его к получению новых радостей. В дополнение к этому месту стоит привести отрывок, уже цитированный мною при толковании Суинберна, — фантазию мужской героини: «Я раздавленный пожарный, у меня сломаны ребра, / Я был погребен под обломками рухнувших стен»17. Вот она, грудина, сломанная мужским языком, гомосексуальная дефлорация. Пожарника давит, подобно сдвигающимся «огненным стенам» Э. По, прорвавшаяся утроба. «Мои товарищи... бережно поднимают меня»: как Квикег высвобождает Тэштиго из головы кита, поэта вытаскивают из тупика материнского тела. Эта сцена — пьета позднего романтизма, в которой Уитмен — ритуально убитый сын все-матери.

Гомосексуальный характер желанию в «Листьях травы» придает та же причина, которая делает вялым пенис: невозможность соития с огромной, как великанша Бодлера, Великой матерью. Чудовищная природа поглощает мужское тело. Таким образом, бесполезность сильного мужчины Уитмена симулируется: та мужская личина, которой он жаждет, уменьшается вплоть до абсолютной незначительности в его гермафродическом космосе, изобильном и беспредельном. Как в поэзии Суинберна, здесь заключается оральный, а не генитальный союз. Уитмен поглощает свой предметный мир, тогда как предметный мир заглатывает его. Поэтический стиль Уитмена — сексуальная литания, длительные вибрации обращений, готовящие Я к вторжению мира-матери, иными словами, мира-материи. Форме и содержанию «Листьев травы» присуща влажность женственного Диониса. «Море! — восклицает поэт. — Облей меня любовною влагою». Или в видении, достойном «Вакханок»: «Моря ослепительно яркого сока разливаются по небу»18. Но Уитмен не может включиться в сообщество менад. Его поэзия в сравнении с поэзией Вордсворта перенаселена, и все же он страдает от той же самой болезненной отделенности. Подобно меланхоличному Гермафродиту Суинберна, он попал в ловушку сексуального одиночества. Его собственная андрогинность, привилегия и проклятие, удерживает его от единения с любовниками, мужчинами или женщинами. В мире Уитмена нет настоящей близости. Его поэзия — замещение близости и описание уклонения от нее.

Как сексуальная личина, одинокий, создающий космос Уитмен