Личины сексуальности - Палья Камилла

конечном счете, монотонность его прозы — ограничение интериоризованных личин, ведь каждое наше настроение — тень личины. Его эссе, путешествия голоса, борются с маскулинным пуританским прошлым, заманивающим его в ловушку четко ограниченного этического эго. Отрицая коды и институты, трансцендентализм стремится к единству с природой. Но препятствием для объединения становится само Я Эмерсона, парализованное собственным совершенствованием.

Конфликты Эмерсона очевидны в его знаменитой метафоре глазного яблока: «Вот я стою на голой земле — голову мне овевает бодрящий воздух, она поднята высоко в бесконечное пространство — и все низкое себялюбие исчезает. Я становлюсь прозрачным глазным яблоком: я делаюсь ничем; я вижу все; токи Вселенского Бытия проходят сквозь меня; я часть Бога или его частица»3. Вдохновение высокого романтизма; глаз позднего романтизма. Барбара Пакер говорит: «Глазное яблоко Эмерсона стало мишенью издевательства тотчас после своего неуместного появления на страницах первой редакции „Природы"». Она отмечает, что глазное яблоко — позднейшее добавление к оригинальному отрывку из дневника4. Эмерсон пытается удалить преграды, отделяющие человека от природы. Его глазное яблоко — версия эоловой арфы романтизма: проходящие сквозь него «токи» напоминают летящий сквозь Шелли Западный ветер. Эмерсон усиливает андрогинность арфы, но ни к чему хорошему это не приводит. Пассивно подчиняясь жизненной силе, он уже более не поет, а только видит. Я уже показала, что первый принцип позднего декадентского романтизма — видеть, но не действовать. Эмерсон завидует мистическому видению восточного глаза, но он не в силах избавиться от исторически строгой плотности европейских личин.

Два свойства глазного яблока Эмерсона я нашла в его прозе: высокопарность и пронзительная ясность. Глазное яблоко тяжеловесно, и дирижабль его вдохновения не может подняться в воздух. «Голая земля» обнажена, лыса, как и его «овеваемая» или окунаемая в крестильную купель детская голова. Глазное яблоко твердо и монументально, застывший колосс, овеваемый утренним ветерком. Эмерсон стремится исчезнуть, да не может. Глазное яблоко, в котором с ним не может ничего случиться, — утробная полость, стеклянная колба, сквозь которую он выглядывает, как Гомункул Гете. Он замкнут «в утробе виноградины» из своего стихотворения «Вакх». Глазное яблоко — нераздавли-ваемая виноградина разобщения, аполлонический череп интеллектуала и знатока.

«Прозрачное глазное яблоко» — многозначительная, придуманная задним числом отговорка; подобный прием самообмана я обнаружила в творчестве Мелвилла. Опоздание образа, в свою очередь, свидетельствует о декадентской извращенности. Пакер говорит: «,,Глаз“ — нейтральное слово, но „глазное яблоко" гротескно; чувствуется сильный запах прозекторской»5. Мы можем продолжить наш мрачный список ампутаций XIX века: зубы Береники, лодыжка Бальзака, ножка Готье, губа Клеопатры, нос Гоголя, подбородок Уайльда, глазное яблоко Эмерсона. Отслоившаяся сетчатка Эмерсона груба и отвратительна, потому что это укрупненная поздним романтизмом часть тела: часть вознесена над целым и превращена в неподвижное и обособленное смотрение. Этот шар извлеченной плоти объят слабовольной дрожью. Кругообразный андрогин Платона, лишенный конечностей и брошенный на произвол судьбы. Очевидное бегство Эмерсона от эгоизма становится очередным романтическим уроборосом, очередным путем по кругу, на котором Я встречается с самим собой. В дневниках Эмерсон пишет: «Человек незапятнан, и прикоснуться к нему нельзя. Каждый человек — бесконечная орбита отталкивания»6. Непроницаемая сфера Я отталкивает непрошеных гостей, как цитадель, но она же отталкивает, отвращает в эстетическом смысле слова. Отталкивающее глазное яблоко — декадентский автопортрет, напоминающий ужасный портрет Дориана Грея. Эмерсон, представший глазным яблоком, говорит, что он «часть или частица Бога». Сколько ни перевязывай декадентские части золотым шпагатом, посылка будет слишком тяжелой для авиапочты.

Я уже показала, что прозрачность — явление аполлоническое: плотность женской материи пронзена и уничтожена агрессивным западным взглядом. Но что же делает эта громоздкая глазная прозрачность посреди празднества природы? Мы переходим к самой сути противоречивого творчества Эмерсона. Кажется, будто он принимает дионисийскую точку зрения: «Метаморфоза — закон вселенной. Все формы текучи». Он говорит о «текучести, неопределенности всех вещей»: «Все для нас расплывается, все зыбко». Возможно, он защищает запутанный стиль своей прозы: «Но воображению свойственно быть вечно в движении и никогда не застывать»7. Аполлоническому контуру и покою он предпочел бы дионисийский процесс. Эссе отрывочны, поскольку он исключает управляющее господство Аполлона: ни иерархического подъема, ни развития аргументации. Проза раскладывается на многочисленные подробности, на дионисийских «многих». К несчастью, эта множественность — еще и декадентский упадок и чрезмерность, сгущающая эссе Эмерсона до состояния нечитаемости.

Но Эмерсон жаждал писать не эссе, а поэзию. Что подавлял он, надевая маску поэта? Я описала прозрачное глазное яблоко как безволосый зародыш андрогина. Это спроецированное Я, лишенное пола и даже телесной протяженности. Поэты-роман-тики всегда сознают свой гермафродизм; так, Эмерсон называет

«высоко одаренного человека» «мужчиной-женщиной», не нуждающимся в жене. Он считает великого человека женственным чувствилищем исторической силы, «восприимчивым умом», пророчески откликающимся будущему. Но транссексуальная тема быстро исчерпывается. Как правило, мы встречаемся с противоположным. В своем эссе «Природа» он говорит о «Духе» как о «Творце»: «И во все века, во всех странах человек дает Духу на своем языке имя ОТЕЦ»8. Этот мерцающий, как фабричная вывеска, сияющий набор заглавных букв — нехарактерный для Эмерсона способ выделения, а бережно хранимому этими буквами милостивому Богу-Отцу нет места в романтическом произведении. В этот миг Эмерсон подчинился своим протестантским предкам. Его империалистический заголовок — оберег, защищающий «Природу» от неблагоприятной сексуальной силы.

К женщинам, в которых романтизм обычно черпает свою силу, Эмерсон обращается редко. Его главные стихотворения представляют мужчин: «Уриель», «Мерлин», «Вакх», «Брахма». Немногие архетипические женщины упоминаются вскользь. «Майе», покрову иллюзий, посвящена одна строфа. «Сфинкс» — длинное и колоритное стихотворение, но заканчивается оно обманом Сфинкс и поражением женской власти: «Я сто имен имею. / Кто вспомнит хоть одно, / Тот властен надо мною / И все тому дано!»" Это желаемое, но не действительное. Ни мужчина, ни поэт, ни даже величайший из архимагов не может стать властителем женской природы. Воображение Эмерсона безнадежно расколото: он облачает в доспехи Блейка вордсвортовского искателя.

Женщина так редка в творчестве Эмерсона, что в тот миг, когда она все же появляется, ее сила невероятна. Он говорит в «Судьбе»: «Мужчины — те, кем сделали их матери... Перед всяким, кто выходит из утробы своей матери, захлопываются врата даров»9. Этот невозвратимый долг мужчины перед женщиной — пессимистическая истина. Учение Эмерсона о доверии к себе, провозглашающее независимость Америки от европейской культуры, отвергает и женское прошлое. Поэтическое развитие Эмерсона задерживается. Английский романтизм позволил ему отказаться от рационалистического наследия в восприятии природы. Но отсутствие имаго американской матери не позволило ему привести в действие другой важнейший компонент романтического сознания — сексуальное первоначало,