Личины сексуальности - Палья Камилла

По изгибу губ, изящным ушам и своду стопы можно угадать, как выглядела его неизвестная мать. Команда зовет его «Красавчиком», как сказочную девушку. «Не оставлявшая желать ничего лучшего» внешность Билли — просто андрогинное сочетание «красоты и силы», «привлекательности» и мощи, напоминающего о двойственности контральто у Готье42.

«Билли Бадд», так же как и «Дориан Грей», выстраивается по принципу аполлонической иерархии. Билли принадлежит к классу «красавцев матросов», отличавшихся «безупречным телосложением» и «небрежной простотой врожденной царственности». Его лорды, «более слабые светила... созвездия», превозносят его и приносят ему «дань восхищения». Дитя любви явно проявляет «врожденную царственность»: он герой-полубог загадочного происхождения. Как Дориан, Билли —- пример чистой харизмы. Товарищи по команде делают ему подарки, «белье его стирают и чинят его старые брюки»: «Для Билли Бадда каждый готов сделать что угодно»43. Команда корабля — вассалы, признающие феодальное подчинение. Билли кристаллизует иерархии вокруг себя, и аполлоническая вертикаль прорезает горизонтали моря.

Катастрофа «Билли Бадда» — крушение иерархического порядка. Напоминающий Яго каптенармус Джон Клэггерт вдруг начинает испытывать странную враждебность к Билли. Мелвилл прямо указывает на то, «что, собственно, так сильно восстановило против Билли»: «Причина заключалась в редкостной красоте формарсового», — и это выражение (personal beauty) прямо заимствовано у Уайльда. «Одержимость» Клэггерта — навязчивая эротическая и эстетическая идея. Он подавлен и порабощен красотой Билли, западной моделью, изобретенной Сапфо и возрожденной Петраркой. Помимо своей воли испытывая «магнетическое» притяжение к Билли, Клэггерт протестует против своего подчинения, шутливо, как содомит, хлопая Билли тростью по спине. Удар спровоцирован пролитым супом, который Клэггерт подсознательно считает хтоническим осквернением. «Он сразу переменился в лице и встал как вкопанный. Казалось, он хотел выбранить матроса, однако сдержался». Клэггерт вскипает от отравляющего его желания. Унылый скептик, претворяющий все призрачное и ангельское в облике Билли в тошнотворное чувство нарушения приличий. «Положенный по должности» удар Клэггерта агрессивно восстанавливает общепринятую иерархию. Он пытается произвести это снова в сцене обвинения и «гипнотически» смотрит на Билли: демоническую взаимосвязь посредством обмена взглядами Мелвилл позаимствовал у Готорна44.

Билли — «миротворец», избавляющий команду от бесконечных «свар». Капитан торгового судна говорит: «Он им проповедей не читал и ничего особенного не говорил и не делал. Только что-то в нем есть такого, от чего самые кислые становились слаще». Добродетель эстетическая, а не нравственная. Доблесть прекрасная или редкостная. Красота Билли вызывает массовую нагрузку, сводящую состязательное множество в созерцательное единство. Но его харизматическая личная иерархия не согласуется с иерархией общественной. Забывшись, он создает свой культ, и кесарю приходится этот культ уничтожить. Билли Бадд следует линии поведения прекрасного мальчика-разруши-теля, вызывая беспорядок в сфере социального. У. X. Оден пишет: «Не случайно многие гомосексуалисты оказывают предпочтение морякам, ведь на берегу моряк становится символом невинного бога моря, не связанного законами земли и потому способного делать все, что угодно, без вины»45. Закон земли исполняет капитан Вар, вынужденно приговаривающий Билли к смертной казни за убийство офицера. Именно из-за своего пленительного очарования, а не вопреки ему Билли должен умереть во имя общего блага. Свисая с грота-рея, он становится древним повешенным богом, Адонисом, ритуально удушенным в расцвете юности. Ричард Чейз называет его «Христом-гермафродитом»46. Как Христос, Билли представляет собой внутреннюю угрозу для сражающейся империи. Они обязаны были повесить его.

Прекрасный мальчик Билли Бадд не жесток, но ему свойствен нарциссизм — первичный нарциссизм ребенка. Солипсизм прекрасного мальчика проявляется в речевой невнятице Билли: охваченный негодованием, он «начинает заикаться». Аполлоническое, как всегда, форма молчания или немоты. «Склонность к познанию самого себя у него развита не была»: его «первозданная простота» — единый аполлонический характер, лишенный внутренних разногласий. Он «неграмотен», необразован потому, что у аполлонического андрогина нет слов. Когда Клэггерт лжет, Билли пытается ответить, но, не веря в свои силы, сбивает своего обвинителя с ног одним ударом. Феб («чистый») мстит за осквернение изгнанием захватчика из своего непорочного психического мира. После смерти Билли хирурга спрашивают, почему в теле нет никакого движения, ведь обычно тело повешенного сотрясает «мышечная спазма»47. Билли умирает вечным девственником, не испытавшим оргазма. Еще один аполлонический принцип: прекрасный мальчик отвергает оргазм, так как Аполлон избегает всего преходящего. Нет движения, потому что нет дионисийского ритма, один кристальный покой.

«Билли Бадд» переиначивает «Ад для девиц». Всецело мужская сага изгоняет хтоническую женскую силу. В последний раз мы видим Билли «возносящимся» к розовой заре: поднимающийся серафим противостоит погружению Мелвилла в мрачное царство Матерей Гете. С точки зрения философии прекрасный мальчик лишает плотности женскую материю (слова «мать» и «материя» — однокоренные). Аполлонические андрогины заставляют видимый мир трепетать от духовного озарения. Как «Моби Дик», «Билли Бадд» крадет сексуальную власть у женщин и тем самым бросает вызов Готорну. Чистую женственность Мелвилл приписывает прекрасному мальчику, озаренному аполлоническим светом.

«Билли Бадд» не публиковался до 1924 года и поэтому не мог повлиять на «Смерть в Венеции» (1911) Томаса Манна, столь многим обязанную «Портрету Дориана Грея». «Смерть в Венеции» — поздний цветок fin de siecle. Цивилизация в упадке: город искусств Венеция «больна», ее воздух «полон гнилостных миазмов». Писатель Густав фон Ашенбах приезжает в Венецию, чтобы обнаружить, как Гете в «Венецианских эпиграммах» и Гофмансталь в «Смерти Тициана» (1892), что она таит очаровательных юных андрогинов. Манн сжато выражает в одной истории то, что Мелвилл поляризует в антитезе «Билли Бадд» — «Ад для девиц». Ашенбаху, явно под влиянием Гюисманса, является видение первозданной природы: «Ландшафт под небом, тучным от испарений, тропические болота, невероятные, сырые, изобильные... с несущими ил водными протоками... волосатые стволы пальм... причудливо безобразные деревья, что по воздуху забрасывали свои корни в почву, в застойные, зеленым светом мерцающие воды»48. Женское болото размножения, хтонические миазмы, против которых полусонно протестует прекрасный мальчик, самим ослепительным совершенством форм укоряя природу за безразличие и текучесть. Болотистая страна «Смерти в Венеции» соответствует сочной, «бесцветной» матке «Ада для девиц».

Литератор Ашенбах, владеющий словом, пленен образом аполлонических изобразительных искусств. «Безупречно красивый», длинноволосый четырнадцатилетний мальчик, прямо-таки «греческая статуя», является воплощенным аполлоничес-ким спокойствием. Окруженный женщинами — гувернанткой, статной матерью и тремя сестрами, похожими на «монашек», — Тадзио кажется арестованным богом, обреченным на раннюю смерть. Появившийся накануне майского дня весенний андрогин Манна — Адонис, привилегированный сын-любовник богини-матери. Подозреваю, что образ этой холодной, величественной женщины, одиноко прогуливающейся в обществе своих детей, навеян Эстер Прин — матерью Перл у Готорна. На ней простое серое платье, со вкусом украшенное «поистине бесценными» драгоценностями и жемчужинами, «сообщавшими ее облику» «нечто сказочно пышное», — напоминающее строгое пуританское платье Эстер и роскошную