Личины сексуальности - Палья Камилла

на нее» взглядов. Сюрреалистически тысячи глаз возложены на ее грудь, хранящую поглощенное значение. Стоя на возвышении, послужившем сценой западного иерархического утверждения «Персея» Челлини, портрета Дориана Грея и Гитлера в Нюрнберге, Эстер -— Артемида Эфесская на пьедестале, азиатская мать-идол, по-животному наделенная множеством сосцов. Шелли видел глаза вампира в сосках женщины. Эстер, подобно преследующей прелюбодеяние Молве Вергилия, усыпана множеством широко раскрытых глаз. Декаданс гротескного и чрезмерно орнаментального стиля Готорна напоминает Гюстава Моро.

Архетипическому прочтению романа «Алая буква» мешает его американизм, чувство места. Его также подавляет сюжет. Но американские элементы позднеромантической «Алой буквы» довольно-таки поверхностны. Новая Англия до революции — просто «унаследованная» стенография местного диалекта. Достоверности тут не больше, чем в скрипучем Средневековье готического романа. Романтизм всегда пренебрегает сюжетом. Сюжет — история, рационально развивающиеся во времени причина и следствие, но в поэзии романтизма история иррационально устремляется назад, к первоначалу. Предложенный «Старым Мореходом» Кольриджа сюжет ложен. Так и роман «Алая буква» можно читать ради сюжета, вообще не обращая внимания на громадные сексуальные и эмоциональные разрывы. «Алая буква» — архетипическое видение преследуемой женщины, спокойно движущейся в магическом круге своей сексуальной природы. Димсдейл — сын-любовник, жаждущий соединения с матерью, но не способный к нему. Перл — маленький сын, очищенный от сеющей распри мужественности. Под нажимом одиночества Эстер клонирует ее. Время превращает камни прелюбодейки в песок и формирует из него совершенную жемчужину*. Мать Готорна-как-Димсдейла одновременно и слишком близка, и слишком далека. Роман «Алая

буква» формализует взрослое амбивалентное отношение Готорна к матери: ради выживания воображения необходимо вытеснить ее в отдаленную сферу духа.

Неторопливую и часто прерывавшуюся работу Германа Мелвилла над романом «Моби Дик» резко ускорило прочтение романа Готорна и встреча с ним в августе 1850 года, вскоре после публикации «Алой буквы». Внезапная вспышка активности, продолжавшаяся от этого августа до августа следующего года, придала «Моби Дику» тот вид, который мы имеем сегодня. А осенью посвященная Готорну книга была опубликована. Какая художественная динамика связывает романы Мелвилла и Готорна? Я считаю «Моби Дик» сексуальным ответом «Алой букве». Обе книги исправляют сексуальные запреты, но «Моби Дику» присущ более широкий взгляд на мир. Буря варварской природной силы топит в романе Мелвилла и протестантский рационализм, и человеколюбие Вордсворта. За «Моби Диком» стоят «Сказание о Старом Мореходе» Кольриджа, «Низвержение в Мальстрем» и «Артур Гордон Пим» Э. По. В романе Готорна символом изъянов протестантизма стала отлученная от церкви женщина. Но по своим собственным причинам Мелвилл не способен идеализировать женщину. Хтонический эпос «Моби Дик» отказывается признать первичность материнства. Таким образом, роман колеблется между высоким романтизмом и поздним декадентским романтизмом, между празднеством природной мощи и болезненным сопротивлением этой мощи, предвосхищая цветистую манеру Гюисманса.

«Моби Дик» отрицает сексуальную участь мужчин, изображенную романтиками как подчинение власти женщин. Мелвилл заявляет: я воссоздам хтоническое, но в мужской форме. Роман изысканно придает огромному киту черты гермафродита, при этом, по сути дела, не лишая его мужественности. Моби Дик берет от матери-природы «чрезвычайную величину». Как и «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», книга восславляет подземное или подводное божество, противостоящую разговорчивому законодателю Иегове концепцию немоты и безнравственности. Кит обитает в первобытном царстве, по своему капризу время от времени являясь людям.

Научные разделы романа, описывающие китов и их виды, преследуют две цели. «Моби Дик» стремится к эпистемологии, организуя известное как бы только для того, чтобы драматизировать непознаваемое. Мелвилл проникает в своего кита и препарирует его, измеряя и именуя каждую часть. Но его эпические перечни — симуляция всеведения. Киту присваиваются все имена, кроме одного: мать. Познавательные данные романа — подпорки разрушенного мужского начала. Мелвилл вновь и вновь возносит мужское начало над женским, изгоняя и ограничивая женскую власть. Эта книга, избирающая своим первым символом белизну и пустоту бессмыслицы и ставшая первым романом, признавшим «бездушные пустоты и пространства вселенной»23, должна бы, по логике вещей, видеть природу безлично. Но Мелвилл рассматривает природу удивительно непоследовательно, сексуальная тревога вынуждает его к постоянным отклонениям.

«Моби Дик» щедро живописует хищную природу де Сада, «кровожадность, царящую в море» и «ненасытную бездну» земли. Мелвилл отвергает христианскую нежность и чуткость Вордсворта: «Все мы, и на суше и на море, убийцы». «Мы, конечно, мясники» с хищной волей. Как Бодлер, он бросает вызов лицемерному читателю: «Сходите субботним вечером в мясные ряды и полюбуйтесь толпами живых двуногих, которые глазеют на целые шеренги мертвых четвероногих... Каннибалы? А кто из нас не каннибал?» Гуманизм и либерализм — дневные маски. Ночь высвобождает животный аппетит. Один из важнейших эпизодов романа — архетипическое видение огромного спрута:

Перед нами была огромная мясистая масса футов по семьсот в ширину и длину, вся какого-то переливчатого желтоватобелого цвета, и от центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихся, как целый клубок анаконд, и готовых, казалось, схватить без разбору все, что бы ни очутилось поблизости. У нее не видно было ни переда, ни зада, ни начала, ни конца, никаких признаков органов чувств или инстинктов; это покачивалась на волнах нездешним, бесформенным видением сама бессмысленная жизнь24.

Это окруженная змеями голова природы-Медузы, студенистой и малоподвижной, выросший в море шиповник Берн-Джонса. Лица у спрута нет, а есть ли у него пол? Эту «мясистую массу» мы снова встретим в рассказе Мелвилла «Рай для холостяков и Ад для девиц», где она будет символизировать непрерывное женское плодородие.

Спрут — то, чем никогда не стал бы кит Мелвилла. Женская грубость материи, липкая, вязкая паутина. Позднее он превратит своего спрута в роскошную ткань растительной природы, бурлящей в «лоне» изобильных южных морей. Будуары-лона, перешедшие от Спенсера через Мильтона к романтикам, —тайные кельи женской власти. Мелвилл не просто отбрасывает традиционную половую принадлежность лона ради научной проверки механизма природы, что еще можно было бы понять. Он усердно персонализирует лоно и сменяет его половую принадлежность. Ткацким станком управляет «Бог-ткач», и его имя заменяет местоимение «он»25. Этот Бог поразительно похож на христианское божество, которое «Моби Дик» в других ситуациях стремится принизить и опорочить. Мелвилл не позволяет своему ткацкому станку сохранить неопределенный пол, несмотря на то, что это соответствовало бы его точной, строгой космологии. Почему? Он слишком сильно чувствует присутствие женской власти в поставленном им романтическом зрелище бурлящей зелени. Первый ткач мировой мифологии — женщина, а ткацкий станок — ее тело. Отказываясь допустить женщин к управлению размножением, Мелвилл следует Блейку.

Я подозреваю, что саму суть «Моби Дика» произвела амбивалентная реакция Мелвилла на роман Готорна, вращающийся вокруг женщины. Вся