Личины сексуальности - Палья Камилла

главы романа повествуют о том, как мужчины собираются и завязывают отношения, прежде чем отправиться в беспокойные недра природы. Даже их корабль — андрогин, «разделанный от носа до кормы». «Пуп корабля», золотой дублон, — значок мужчин, не рожденных от женщин, или, вернее, отказывающихся признавать свое рождение от них. Старший помощник сетует, что вынужден «плыть с такой командой дикарей, почти не перенявших человеческих черт от смертных своих матерей». Женщина входит в «Моби Дик» только как замещенная хтоническая сила. Сексуальная привлекательность женщины признается разве что в непристойных шутках трех иностранных матросов на вахте. Женская привлекательность придана язычникам-гарпунщикам, посланникам диких племен. Каждый из них несет какой-нибудь знак гермафродита: у Тэш-тиго и Федалла длинные волосы, у Дэггу в ушах золотые обручи, тело Квикега украшено татуировками, горящими «синим адским пламенем». Байронические гарпунеры Мелвилла вознесены силой воображения. «Адские тени» подчеркивает «языческий блеск зубов», и от этого они кажутся великолепным соединением безобразного и прекрасного31. Гарпунщики — демонические архангелы, воспламененные огнем преисподней. В разнообразии их рас я вижу сексуальное перенесение. Молчаливые, одинокие и самодостаточные, они заимствовали свое мрачное сверкающее очарование сексуальных романтических личин у вытесненной женщины.

Стремление к мужскому господству сражается в «Моби Дике» с главным романтическим принципом, с ослаблением мужского начала. Роман изобретательно уклоняется от этого правила, поддаваясь ему лишь наполовину. Кульминация романа, где в щепки разбитый китом корабль тонет в адской «воронке» Мальстрема Э. По, становится и самым сокрушительным обращением мужской воли в эпоху романтизма. Но только человеческая мужественность страдает от этого сокрушительного подчинения, от этого наказания за гордыню самоутверждения. А палачом становится не женская природа, а мужественный господин, жестокий и безупречный в своей непостижимой силе. Характер испытания мужественности в «Моби Дике» очевиден в наслоениях сексуального символизма, окружающего романтического изгнанника капитана Ахава. Он стоит на «мертвой кости» ампутированной ноги, и этот сексуальный изъян согласуется с его женитьбой на одну ночь. Искусственная нога едва не втыкается ему в пах, оставляя неисцелимую рану: этакий Адонис со сломанным бедром, отделенный от матери-природы своей «непреоборимой, упрямой целеустремленностью». Отсутствующую конечность сохраняет «болезненная», призрачная память. Потому и брошенный Ахавом в Моби Дика гарпун — рожденная фрустрированным желанием фаллическая ментальная проекция. Во время его самой дикой речи гарпун тревожным намеком «висел на видном месте, надежно закрепленный в своей рогатке»32.

Пересекающий лицо и тело капитана рубец — «родимое пятно», каинова печать. Казалось, что Ахав «был... отлит из

чистой бронзы... подобно литому Персею Челлини», этой парадигме Запада. Бронза — аполлоническая стратегия мужчины, укрепляющегося для борьбы с природой. Рубец — родимое пятно Ахава, лишенного пупка. Это из его золотого тела отчеканен золотой дублон корабля. Он прославляет свою божественную повелительницу, языческую молнию, и, как Афина, знать не знает никакой матери. Он узурпирует материнство, превращая его в свою превосходящую волю: «Во мне живет царственная личность, и она осознает свои монаршие права». Это сражение у мыса Акций, и транссексуал Ахав — потерпевшая поражение на море Клеопатра.

Вожделея абсолютной свободы, Ахав присваивает корабль и команду. Но как и сам либеральный романтизм, поклонник независимости действует, повинуясь внутреннему и внешнему принуждению. Ахава гонит «невидимый злобный господин и властитель... жестокий, беспощадный император»: «Я действую согласно приказу». Мелвилл заявляет: «Ведь все мы живем на свете обвитые гарпунным линем. Каждый рожден с веревкой на шее». Удушающая пуповина, линь гарпуна, который удавит Ахава, — «сбруя Необходимости» Эсхила. Это сеть Клитемнестры, роковая женщина-природа, которую символизирует огромный корчащийся спрут. Ранее Мелвилл говорит, что «идеал безупречной мужественности живет у нас в душе, в самой глубине души» и «даже потеря внешнего достоинства не может его затронуть»33. Самое сокровенное Я— virgo intacta, изнасилованная телесными унижениями жизни. Безупречная мужественность относится к тому неприкосновенному для «кровавой руки» женской природы Готорна, что выбрасывает нас в мир. Истерзанный парадоксами Мелвилл навязывает свое сексуальное решение романтическим темам. В «Моби Дике» попытка погасить мужскую задолженность перед женщиной превращается в потрясающее садомазохистское зрелище мужчины, подчиняющегося мужчине.

Совершенная последовательность требует сексуальной нейтральности кита, поэтому его «ужасная» белизна стирает личность, пол и смысл. Но обостренный семейный роман позднего романтизма вторгается в эпос грубой дионисийской силы высокого романтизма. Почему «Моби Дик» неизмеримо превосходит все написанное Мелвиллом? Оперный масштаб романа порожден мощью его сексуального протеста. Буря романа — реакция на парализующее блаженство женского покоя, пробужденное в «Великой Армаде». Попытка мужчины постичь тайны природы похожа на смерть «некоего бортника из Огайо, который искал мед в дупле и нашел его там такое море разливанное, что, перегнувшись, сам туда свалился и умер, затянутый медвяной трясиной и медом же набальзамированный». На той же странице Квикег совершает «родовспомогательный подвиг», высвобождая Тэштиго из погружающейся в воду головы кита. Голова — темница мужского интеллекта, говорит Мелвилл, и тут же переделывает свое полое дерево в «медовые соты Платона», в которых завязло так много людей34. Но эта голова — еще один преувеличенный Мелвиллом мужской орган — мистифицирующий прием. Реальная манящая промежность, в которой все мы тонем, — чрево-могила матери-природы.

Моя оценка темы вытесненной сексуальности в «Моби Дике» подтверждается странным рассказом «Рай для холостяков и Ад для девиц», написанным Мелвиллом несколько лет спустя (опубликован в апреле 1855 года) и сопоставляющим сексуальный опыт мужчин и женщин. Первая часть рассказа натуралистическая, вторая — гротескная, насыщенная биоморфными аллегориями. Можно ли действительно считать этот рассказ либеральным и реформистским? Я утверждаю, что из него явствует, как общественное сознание Мелвилла без особого успеха пытается противостоять демоническому страху автора перед женщиной и природой.

«Ад для девиц» — спуск в сексуальное подземелье, предстающее и преисподней, и Венериной горой. Мы рассматриваем мрачные низины ландшафта высокого романтизма. Генитальную топографию Мелвилл заимствует у Э. По: Пим входит в «узкое ущелье», с невероятно «скользкими» стенами35. В рассказе Мелвилла это ущелье сужается до клитора «Черного Перевала», а затем расширяется до алой впадины половых губ среди «лесисто-косматых» возвышенностей лобка. Из вагины «Чертовой Темницы» течет менструальная «Кровяная Река», бурлящая, как Алеф Кольриджа, среди огромных валунов. Полярная зона в рассказе Мелвилла, как и в повести Э. По, неожиданно оказывается зловеще теплой. Путешественник «Ада для девиц» посещает бумажную фабрику, «задыхаясь от странного, кровавого, животного жара». Фабрика — пародия на деторождение. «Огромное темное водяное колесо, с мрачной решимостью выполняющее свое единственное непреложное назначение», — неумолимый месячный календарь женщин. Ряды девушек, похожих на «кобылок у коновязи», разрезали для последующей обработки тряпки на «длинных поблескивающих косах». Коса — маятник Э. По, превращающийся здесь в фаллическое орудие отца-времени. Дальше,