Личины сексуальности - Палья Камилла

объемистая средняя часть «Моби Дика» — цепь импровизированных сексуальных образов, отражающих, как я думаю, процесс ассоциаций в жизни сновидений Мелвилла. Глава, описывающая Бога-ткача, — сексуальное вымарывание предшествующей главы «Великая Армада»: китобойный вельбот, прорываясь сквозь концентрические круги китов, оказывается прямо в центре китового стада. Вельбот замирает в «волшебной тишине» «чрезвычайно прозрачного» озера. Видно, как на глубине плавают беременные и кормящие самки кита. При первых же сигналах тревоги все они исчезают. Этот эпизод напоминает «Рай» и кружение ангелов, создающих таинственную розу света. Вот оно — предложенное Мелвиллом хто-ническое замещение христианского возвышенного. Но в видении Данте нет амбивалентности. В середине главы Мелвилл сравнивает молчание «немого покоя» с «бушующей Атлантикой» своего собственного «существа». В романтической традиции внутреннюю жизнь мужчин принято считать женственной. «Билли Бадд» говорит о том, что сердце мужчины иногда «подобно» «несчастной женщине», пытающейся «растрогать» судью рыданиями26. Но в неземной миг «Моби Дика» аксиома Мелвилла становится слишком надуманной и чрезмерно нравоучительной. Как Кольридж в глоссах «Сказания о Старом Мореходе», так и Мелвилл здесь рационализирует и ослабляет страшное и равнодушное. Первая Великая Армада угрожала стране, породившей Америку и подчинявшейся королеве. Кому или чему угрожает армада Мелвилла?

Вид китобойного судна, «успокоившегося» в материнском озере, неизбежно вызовет у нас тревогу. В любом другом месте «Моби Дика» гонимое и бурное побеждает спокойное и укрытое, «подветренный берег», с которым Мелвилл отождествляет «предательское, рабское» самодовольство общества и религии. Д. X. Лоуренс говорит, что морские путешествия были для Мелвилла побегами «из дома и от матери»: «Прочь от того, что было проклятием его жизни»27. Успокоившийся китобойный вельбот не спасен — он погиб. Мужественное движение и действие парализованы, поскольку судно слишком приблизилось к притягательному сокровенному земли. Такое блаженство созерцания испытывают люди, превратившись в камень. Сквозь прозрачные утробные воды единство матери и дитя кажется спокойным, но в пространстве и времени взгляд на него приносит боль, поскольку мирная простота их отношений существовала лишь в младенчестве. Это райское состояние мужчина может восстановить, лишь сжавшись до размеров рыбешки, став джинном в бутылке, которую запечатывает женщина.

«Великая Армада» — зрелище, окруженное жутким сиянием скрытых опасностей. Мелвилл приводит странную сноску, оговорку, выдающую его амбивалентность. Он рассуждает о сосках самок кита: «Если во время охоты острога китобоя поражает эти части кормящей китихи, молоко изливается в воду вместе с кровью, на много саженей вокруг окрашивая море двухцветными полосами. Молоко у кита очень сладкое и густое, оно неоднократно отведывалось человеком, очень неплохо идет с клубникой». Добро пожаловать на еще один гротескный пир в стиле Гюисманса: соус из райского молока Кольриджа подается к кровавому бифштексу. Мелвилл эротизирует кровь и воду, излившиеся из раны пронзенного копьем Христа. Молоко и кровь отчаянно конкурируют и друг с другом, и с морем, окрашивая его в свои цвета. Мать и охотник — враги. В соответствии с архетипом охотник закалывает мать, чтобы бежать от нее. Притягательность, отвращение и вся последовательность образов — чисто декадентские. Яркие ягоды клубники, появляющиеся после, вместо того чтобы так по-человечески предшествовать каплям крови, — полные груди, или красные тельца, устремляющие горько-сладкий напиток из молока и крови прямо в рот читателю. За этим примечанием явно скрывается земляничная отметина на лице героини рассказа Готорна «Родимое пятно». Тоже красное на белом: «пунцовая отметина на снегу»28. У Готорна «кровавая рука» символизирует превосходство матери-природы, отвергнутое мужской наукой. Мелвилл, как Готорн, калечит женщину, чтобы ограничить ее власть. Но Готорн принимает сторону женщины, тогда как Мелвилл, вопреки себе, переходит на сторону охотника.

Главы, следующие за «Великой Армадой», шаг за шагом отказываются от уже усвоенного взгляда на женские истоки. На следующей странице нас призывают восхититься огромными размерами самца кита, «богатея-турка», расположившегося среди «довольно изящных» самок и «галантно прикрывающего с тыла отступление своих дам». Через двадцать страниц происходит первое упоминание о мужчине-ткаче, когда потерпевший кораблекрушение сходит с ума и видит «стопу Божию на подножке ткацкого станка». На следующей странице рассказчик Измаил и его товарищи месят в лоханях спермацет: «Разминай! Мни! Жми!» Мужчины окунают руки в эту смесь и обмениваются понимающими улыбками. «О, если бы я мог разминать спермацет вечно!.. В сновидениях и грезах ночи я видел длинные ряды ангелов в раю, они стояли, опустив руки в сосуды со спермацетом». Вот они настоящие небеса Мелвилла, отряд из одних лишь мужчин, играющих с соседом в карманный бильярд. Движущийся толчками круг — еще один романтический уроборос. Измазанные спермой мужские руки Мелвилла — радостное замещение в сновидении «кровавой руки» женской природы Готорна. Переверните еще страницу — и вот вы уже в самой тотемической главе «Моби Дика», сосредотачивающейся на пенисе кита, «грандиссимусе» настолько тяжелом, что для его переноски нужны трое мужчин. Этот «загадочный предмет», или «загадочный конус», — «идол» мужского природного культа. Чтобы накрошить полосы сала, моряк натягивает на себя крепкую кожу китового пениса, как священник облачается в сутану29. Глава написана весело, но смысл ее печален. Итифал-лос (ихтиофаллос)49: эрекции греческой комедии становятся вялыми и мрачными в романе Мелвилла. Кит делается карикатурной ключевой фигурой.

Таким образом, менее чем за пятьдесят страниц взаимосвязанных отрывков, умаляющих размеры и нрав женщины и увеличивающих член и функции мужчины, Мелвилл обращает материнское господство «Великой Армады» в мужское управление ткацким станком растительной природы. Мифологии неизвестно ни одного безусловно мужского растительного божества. Мелвилл относит женское начало к низшему порядку бытия. Я назвала природу «Моби Дика» природой де Сада, но на деле это, конечно, природа Кольриджа. Огромный спрут, например, — вариант извивающихся морских змей из «Сказания о Старом Мореходе». Мелвилл стремится к природе Кольриджа, но не желает видеть в ней царицу-вампира Кольриджа, кошмарную Жизнь-в-Смерти. Поэтому он преувеличивает значение своего кита, возвышая его до мужского «титанизма мощи». Он внимательно сосредотачивается на массивном пенисе кита, придавая мужественности цельность и зримость посреди женского моря разрушения, подвластного «королеве Природе». Он упоминает Микеланджело, такого же, как он сам, поклонника «мощи» и «мускулистости» истинного божества, прискорбно отсутствующих в «нежных, округлых, гермафро-дических образах сына на итальянских полотнах». Стоит Мел-виллу придать своему киту женские черты, как он тут же уничтожает их противоположными мужскими чертами — жестокостью и насилием30. Мужественность борется за власть на протяжении всего «Моби Дика». «Могучая мягкость» великого кита — гомоэротическая нежность, выражение того стремления к товариществу, которое роднит Мелвилла с Уитменом, Лоуренсом и Форстером.

«Моби Дик» начинается с ритуала соединения мужчин. Измаил и Квикег связаны «супружеским» языком и объятиями в постели. Первые