Личины сексуальности - Палья Камилла

Сфинкс — это все то, что отказалась интериоризовать поэзия Эмерсона. «Вакх», например, упрямо избегает хтонического, казалось бы, внутренне присущего его теме мистического единения. Быстрота и взволнованность стихотворения, возможно, вызваны свойственной ему энергией уклонения. Его короткие, торопливые строки становятся декадентскими пределами, самоограничениями, пограничной линией, проведенной поэтом, стоило только чреватой уродливым разрушением женской силе коснуться его. Незавершенное превращение Эмерсона, поэта-романтика, в гермафродита препятствует развитию органической формы эссе и стихотворения, сглаживает настроение и тон и вводит аполлоническое глазное яблоко в оду природе. Я романтической сексуальной личины Эмерсона родилось лишь наполовину.

Американскую поэзию открыл навстречу женщине почитатель Эмерсона Уолт Уитмен, чьи длинные и неряшливые поэтические строки вобрали в себя все то, что исключил Эмерсон. Дионисийство, неверно представляемое Эмерсоном в четких образах, — та стремнина, в которую немедленно бросается Уитмен.

Уитмен изобретает американскую природу-мать, вздымающийся и опадающий цикл рождения и смерти, поглощающий вещи и людей. Это — «волны жизни», это — «неистовая старуха». Сладострастная темнота, архаическая ночь: «Ближе прижмись ко мне, гологрудая ночь, крепче прижмись ко мне, магнетическая, сильная ночь». Уитмен исправляет милосердный материализм Вордсворта, не впадая в чудовищный вампиризм Кольриджа. Инстинктом барда, а не ученостью он возрождает космологию древних материнских культов. Он представляет себе бурную беременность мира: «Еще, и еще, и еще, / Это вечное стремление вселенной рождать и рождать, / Вечно плодородное движение мира... / Вечно материя, вечно рост, вечно пол». Он слышит «голоса... нитей, связующих звезды, и женских чре-сел, и влаги мужской»10. Все-мать, обнимающая всю эту размножающуюся вселенную, сексуально двойственна. Уитмен — сын-любовник и жрец богини-гермафродита, с которой он соединяется в ходе перевоплощения. Вообразив себя бездонным мешком, он хочет вобрать в себя все бытие. Эпический перечень «Листьев травы» — ненасытное самооплодотворение

поэта, портрет художника как Великой матери, Универсального Мужчины-Женщины.

Уитмен провоцирует сексуальные вторжения в свою душу. Его техника — отождествление, дионисийская эмфаза: «Я всех цветов и всех каст, все веры и все ранги — мои, / Я фермер, джентльмен, мастеровой, матрос, механик, квакер, / Я арестант, сутенер, буян, адвокат, священник, врач». Эти многочисленные личины от сводника до священника останавливают колебания великой цепи бытия. «Я и мать, и отец равно», — производит транссексуальные проекции Уитмен: «Я актер, актриса», или «бессонная вдова», или девушка, зазывающая джентльмена-ви-зитера. Поэзия вбирает все земные создания. Один список перечисляет три дюжины животных, насекомых, рыб и растений от пантеры до краба и хурмы. «Мои возлюбленные душат меня», — говорит Уитмен; и они кличут его по имени «из цветников, виноградников, из чащи густых кустов». Как Ките, он дио-нисийски расширяет себя зрелыми «многими» мира. Он преодолевает все препятствия: «Прочь затворы дверей! / И самые двери долой с косяков!» Не может быть и речи об аполлонической изоляции: уединение или чистота — отколовшиеся от целого бесплодные куски. «Листьям травы» свойственна беспорядочность всеприятия. Демократичный Дионис распространяет значительность на все отвергаемое, нестоящее, бесполезное: «Дураков, калек, бездарных, презренных, пошлых»; «Солому, щепки, сорняки и водоросли, / Пену, осколки блестящих камешков, / Листья морской травы, оставленные / Отливом отбросы». Иудео-христианский человек правит в этом мире, а дионисийский человек подчиняется этому миру. Уитмен синтезирует противоречия: «По-твоему, я противоречу себе?.. / (Я широк, я вмещаю в себе множество различных людей)»11. Полиморфная извращенность Диониса разрушает классификацию и иерархию Аполлона.

Пророчество Эмерсона о поэте-освободителе исполнил Уитмен, революционный верлибр которого, подобно Антонию в Египте, «превышает меру». Он приводит все к движению в едином потоке природы. Свободно меняющаяся структура и постоянные преображения превращают «Листья травы» в совер-шенейшую дионисийскую поэзию. Она восходит к древним песнопениям, тоже перечисляющим свойства, плоды, урожаи и животных матери-земли, чтобы пробудить и увеличить ее плодородие. Слабости Уитмена тоже вызваны дионисийством, грешащим против аполлонической формы и приличия. В наивысшем своем проявлении возвышенный, как Пиндар, — спускаясь ниже, он становится визгливым и пошлым, как ярмарочный зазывала. Но вспомним о неудаче Эмерсона, так и не ставшего Дионисом Лиэем («освободителем») в силу своей интеллектуальной утонченности.

Как Бодлер, Уитмен стремится шокировать христиан и буржуа. Он проводник «голосов запретных, / Голосов половых вожделений и похотей... / Голосов разврата, очищенных и преображенных». Он делает еще одно отступление от протестантского прошлого. Пуританизм, строгий культ внутренней жизни, чтил дела, но не объекты. Сгребая в кучу возрожденные объекты, языческие «Листья травы» устраняют этическое измерение поступков, превращающихся отныне в простые переживания. Пуританское желание, уснувшее в турецкой бане женского расслабления, отбрасывает прочь стремление к противостоянию. Уитмен пишет о «ветрах, что сладострастно щекочут мое тело». Или он видит, как «молодые мужчины плывут на спине, и их животы / Обращаются к солнцу»12. В этом мире не бывает эрекций. Пенисы — опыленный плод, который лениво шевелит ветер, или лоснящиеся клубни, жадно пьющие воду. Нет ни напряжения, ни порядка, поскольку «Листья травы» отдают верховенство расслабляющей женской сущности.

Дионисийские множества Уитмена — языческий синкретизм, особенно очевидный, например, во вдохновленных Эмерсоном обращениях к «Озирису, Изиде, Ваалу, Браме и Будде»13. Д. Г. Лоуренс сетует, что гастрономическая «Песня о себе» Уитмена превращает «я» в «кашу», в «мешанину», в «жуткий пудинг из Одного Индивида»14. Как и индуизм «Поездки в Индию» (название последнего стихотворения Уитмена) Форстера, стремление всему поклоняться и все принимать приводит к безразличию. Но запечатлев себя в образе Madonna della Misericordia', укрывающей сотни фигур своим милосердным покрывалом, Уитмен так и не преуспел вполне в дионисийском порыве к одной всеобъемлющей идентичности. Уитмен, как Эмерсон с его тяжелым глазным яблоком, обнаруживает под плотью непреодолимое препятствие для воли-к-слиянию — свое собственное тревожное Я. «Листья травы» утверждают единство, но доказывают разъединение. Гениальная песня «Кто бы ты ни был, держащий меня в руках» заполняет реальностью зияющую пустоту. Эта явно высокая поэзия испорчена нравственными двусмысленностями, самая жуткая из которых — декадентский вуайеризм. Как «Моби Дик», «Листья травы» — произведение высокого романтизма, испытавшее влечения позднего романтизма.

Уитмену в своем воображении нравится задерживаться у постели спящих и больных, и это свое пристрастие он вполне реализует позже, в госпиталях гражданской войны. На эту тему написана рапсодия «Спящие», которую я сравнила с «Дитя-радостью» Блейка: «Я мысленно брожу всю ночь / Поступью легкой, бесшумно и быстро ступая и останавливаясь, / Зорко склоняясь над смеженными веками спящих». Он стоит в темноте, водя «успокаивающе руками в нескольких дюймах от них». Он идет «от постели к постели», навещая детей, трупы, пьяниц, онанистов, идиотов, супругов, сестер, — словом, всех спящих или мертвых.

Мильтон Кесслер говорил о «вампиризме»