Проклятие Вороньей пустоши - Марина Иванова

– Лиза…

– Она сейчас рядом с тобой, Кирилл. Скажи, что ты прощаешь её, она искупила всё, что натворила в вашей жизни.

– Как искупила?

– Это она спасла Полину. Пришлось даже показаться ей. Больше некому было защитить, успокоить. И именно она вывела меня к твоей дочери. Спроси у Поли, она расскажет тебе. А Ви прости.

– Конечно. Я давно простил, – проговорил Кирилл и с удивлением понял, что так оно и есть. Он простил её. Давно простил.

9

Он стоял на самом краю обрыва – преклонив колени, широко раскинув руки, подняв к небу глаза, а вокруг бушевала чудовищная гроза. Он не замечал, как секут его косые струи жуткого ливня, не чувствовал ветра, грозящего скинуть беспомощного человечка в объятья взбесившейся стремнины, страшнее той черноты, что завладела его разумом ничего и быть не могло.

– Да будь ты проклята! – в исступлении кричал парень, вкладывая в слова свои всю боль, что причинила ему своим презрением высокомерная девчонка. – Пусть проклят будет весь твой род! Сыновья твои пусть не имеют потомства, дочерям твоим не будет в жизни ни любви, ни счастья! Пусть парни их – раскрасавиц, обходят стороной, а ежели полюбит кто – пусть сама смерть разлучит их! Ни одной из рода твоего не носить обручального кольца, ни одной не примерять подвенечного платья! Да будет так!

И, будто внимая его мольбе, прокатился по лесу тяжелый громовой раскат. Да будет так!

С оглушительным треском разверзлись небеса, затопила весь лес ослепляющая вспышка, выбрала себе жертву и…

Парень даже закричать не успел, только вскинул руки, в отчаянной попытке защитить глаза.

Он очнулся от леденящего душу, жуткого волчьего воя. Стояла ночь. Чёрная, глухая – особая ночь. Ни звука. Ни ветерка. Только холод пронизывает мокрую одежду, прилепляет её к продрогшему телу, только стелются по земле, лижут её острые лепестки тумана.

Тихон постучал по земле рядом с собой, расплескав ладонью стылую лужицу.

– Леший! Ко мне! – позвал он. Голос был чужой, хриплый и какой-то, приглушённый, словно из леса кто-то убрал все звуки, наполнил его плотным вязким туманом, остался лишь волчий вой, да его, Тихона, голос, пытающийся прорваться сквозь туман.

Под руку нырнул крупный волк, обдал запахом псины и мокрой шерсти, заскулил тихонечко, завозился, прячась от чего-то страшного, прижался мокрым боком. Тихон почувствовал, как дрожит под рукой огромное, бесстрашное животное.

– Ты чего?

Волк заскулил, прижался поплотнее, и оба они будто провалились в вязкую небыль сна. Сил дойти до избушки не было ни у зверя, ни у человека.

Ранним утром, едва забрезжил рассвет, и отступила чернильная тьма, Тихон снова разлепил глаза, с трудом перевернулся на спину. Тело затекло, слушаясь весьма неохотно. Завозился рядом Леший, не без труда поднялся на лапы, вытряхнул непросохшую шубу и снова завыл. Горько и обречённо. Его вой полетел над спящим лесом, и Тихону вдруг показалось, что рассвет, испугавшись Лешего, передумал и отступил, уступив место всё той же тьме. Но нет, показалось, вот уже виден хозяин пустоши – дуб, вот проступили очертания избушки, а это…

Не может быть! Тихон, оскальзываясь в грязи, бросился к дубу, под ним, раскинув руки и устремив в небо невидящий взгляд, лежала Настасья. Так вот какую жертву выбрали древние боги! Вот над кем так убивался Леший! Тихон и сам, подобно волку, готов был завыть, выплёскивая наружу всю свою боль, всё своё отчаяние.

Это его вина! Только он виноват в её смерти, только ему перед богами ответ держать! За что они так поступили с ней? С той, кто верой и правдой служил им много лет?! За глупого мальчишку, так и не научившегося отличать добро от зла. Кидавшего в небеса непростительные слова, насылая проклятия на ту единственную, кого хотел видеть рядом! Глупец!

Тихон рыдал, над бездыханным телом своей наставницы, молотил пудовыми кулачищами по валуну, разбивая суставы в кровь. Сколько минуло времени? День шёл к полудню, когда, опустошив душу до донышка, принялся Тихон копать могилу. Прямо здесь, за дубом. Это правильно. Не место Настасье на христианском погосте, не по-людски это.

Он, размазывая по лицу пот, слёзы и грязь, долбил и долбил лопатой неподдающуюся землю до тех пор, пока не упал без сил на краю ямы.

Снова забытьё, и снова ночь навалилась. Такая же чёрная и молчаливая, как предыдущая. Снова пробирал до костей холод, а верный волк, не давал уйти теплу, прижимаясь жарким боком, согревая непутёвого хозяина. Вот разбудил, лизнув горячим языком лицо, позвал куда-то. Плохо понимая, что делает, Тихон заковылял за волком, дошёл до избушки, еле нашёл в себе силы зайти внутрь и разжечь печку. Только тогда им удалось согреться по-настоящему.

Снова наступило утро. Хмурое и серое с моросящим по-осеннему холодным дождём. День как будто вовсе не хотел заниматься, потерял краски, щетинился серой моросью. И туман не туман, и дождь не дождь.

Хлюпая размокшей глиной, Тихон продолжил свою работу. Бережно завернул Настасью в лоскутное одеяло, бережно опустил в разрытую могилу и, не удержавшись, по христианскому обычаю, бросил на тело горсть земли, сопроводив это действие горькими словами.

Он нарушил закон. Он не смел творить зла, но сотворил. Он должен был пострадать. Но он жив. И здоров относительно. А Настасья… Её-то за что покарали боги? За то, что учила плохо? За то, что не могла уберечь ученика от эмоций и искушения? Нет. Случайная жертва, случайный выбор богов, а он, Тихон, видно, зачем-то ещё нужен им…

Из леса вышли двое. Высокий, русоволосый парень, в заляпанной грязью рубахе и штанах, первоначальный цвет которых не угадывался вовсе, и крупный волк. Оба хромали, оба казались измученными и больными, но помогали друг другу. Волк подпирал человека, прижимаясь к его бедру, человек время от времени трепал лохматого друга по загривку, спасая зверя от страха. Теперь, куда бы ни шли – они пойдут вместе.

У околицы толпились люди, о чём-то спорили, что-то обсуждали. Кто-то кричал, кто-то, яростно жестикулируя, призывал остальных следовать за собой к лесу. Бабы, мужики, девки с парнями, тут же крутились любопытные ребятишки.

Девчонка, золотисто-рыженькая, похожая на стремительную, ловкую лисичку, углядела первой, ахнула, ринулась навстречу со всех ног. Поскользнулась, упала, запачкав нарядное платьице, тут же подхватилась, снова помчалась вперёд. Бросилась на шею, зацеловывать начала. И пусть вся деревня видит! Пусть! Она нисколечко не боится