Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

(1907) вписаны мною в изобразительный ряд, составленный из электрических машин, облаков с гравюр Дюрера, иконных прорисей, изображений антенных полей, молний и плазменных разрядов

Глава 17

Гроза и греза

Несколько лет назад в Москве, в Доме культуры ГЭС-2 прошла выставка «Звездная месть», посвященная «неортодоксальной науке», чьи адепты, хотя и являлись профессиональными учеными (иные и академиками), в своих поисках выходили далеко за рамки академической науки, обращались к, казалось бы, давно отброшенным наукой представлениям – от ламаркизма до алхимии.

Один из героев той выставки – Николай Александрович Морозов, естествоиспытатель и революционер, знаменитый «шлиссельбургский сиделец», проведший в одиночной камере царской тюрьмы почти четверть века, а потом лихорадочно занявшийся – словно компенсируя годы вынужденного затворничества – самыми невероятными теориями и практиками.

Как жертве царизма, советская власть сохранила Николаю Морозову родовое имение в Борке на Волге под Рыбинском, где тот вскоре устроил научные лаборатории, из которых вырос нынешний академический Институт биологии внутренних вод. Отдав институту большой усадебный дом, сам Морозов поселился во флигеле, который сохранился (большой усадебный дом сгорел). Его обстановка (там ныне музей) частично была показана на выставке «Звездная месть» – конторка, звездный глобус, чернильница, футляр для очков, а главное – книги, схемы, таблицы…

По музейным предметам можно пунктирно проследить биографию нашего героя. Он родился в 1854 году, окончил пять классов Московской классической гимназии. В планах юноши – и тут его поддерживал отец, богатый местный помещик, конезаводчик, человек образованный, – было поступление в Московский университет.

Ведь еще гимназистом Николай Морозов стал вольнослушателем Московского университета, увлекался естествознанием, занялся практической палеонтологией и даже сделал в этой области ряд небольших, однако замеченных старшими коллегами находок. Но кроме тяги к науке юношу заворожили идеи социальной справедливости. И он не остановился перед тем, чтобы перейти на нелегальное положение и заняться пропагандой социализма в деревне. Он проповедовал свои взгляды крестьянам Ярославской и Костромской губерний, зарабатывая на жизнь на лесопилках и в кузницах, на фабриках и в конторах. Агитацию «за лучшую жизнь» чередовал с просвещением, распространяя среди крестьян и фабричных рабочих основы естествознания.

Вскоре объявленный властями в розыск, временное убежище Николай Морозов нашел в Женеве, где стал одним из сотрудников журнала «Работник» – журнал нелегально переправлялся в Россию – и посещал Женевский университет, а еще писал стихи. Вернувшись в Россию, продолжил «хождение в народ», но был арестован, судим и без малого четыре года провел в тюрьме, в одиночном заключении; там продолжил самообразование. После освобождения вернулся к нелегальной работе, потом вновь эмигрировал в Швейцарию, где занялся издательским делом, встречался с Карлом Марксом в Лондоне – и продолжал вольнослушателем посещать Женевский университет. На родине аресты обескровили «Народную волю», членом которой он был, – и Николай Морозов вновь отправился в Россию, но уже на границе был схвачен и после года предварительного заключения приговорен по «Процессу народовольцев» к пожизненному заключению.

Его университеты продолжились в камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости, а с августа 1884 – в Шлиссельбургской тюрьме. Поначалу узникам не дозволялось читать, но, когда режим был ослаблен, Морозову выдали Библию на французском, пролежавшую в недрах тюремного ведомства со времен декабристов. Пролистав книгу, Морозов вдруг увлекся толкованием Апокалипсиса, которого ранее, по его же словам, не читал. Возможно, его привлек поэтический слог автора, возможно, настроение «конца времен» было близко самому узнику, лишенному, как думалось, свободы до конца дней.

Все, что его радовало порой – кроме кратких встреч на тюремных прогулках с товарищами, – это облака. Именно облака, а точнее сказать – грозовые тучи, стали ключом к оригинальному прочтению хрестоматийных пророчеств. Морозов решил, что образы, привидевшиеся Иоанну, были вызваны конфигурациями туч, которые – он вспоминал свой дотюремный опыт – в грозу бывают грандиозными и пугающими:

Когда над горизонтом медленно поднималась тяжелая свинцово-синяя туча с ее белым, пенистым краем, завернутым вниз, как свиток старинного пергамента, и как будто готовилась обрушиться всей своей тяжестью на присмиревшую от страха землю, я просто не мог оторвать своих глаз от этой картины.

Он вспоминал собственные случаи наблюдения грозы, вроде этого:

Солнце казалось совсем живым лицом разгневанного человека, старающегося просунуть свою голову между двумя слоями тучи для того, чтобы посмотреть, что творится на земле. Явление это, которое в буквальном смысле слова воспроизведено в первой главе Апокалипсиса, продолжалось не более минуты… А затем на месте солнца остался лишь огромный факел светлых лучей посреди ряда других таких же пучков золотистого света…

Именно в разрывах туч, по мнению Морозова, автор Апокалипсиса увидел и лицо бога, и трубы вестников, и женскую фигуру, и жаб, выходящих из уст дракона.

Тем более, что речь шла о совпадении двух редких событий: землетрясения и солнечного затмения, что добавляло впечатления. Другие же шифры текста Морозов попробовал искать в астрологии и астрономии: рассыпанные по тексту символы он связал с зодиакальными созвездиями, бывшими в тот момент над головой Иоанна и его ученика Прохора на ночном и предутреннем небе греческого острова Патмос.

Увязав все вместе, Морозов определил «истинную дату» события, которая разошлась у него с хрестоматийной на 400 лет. При этом Иоанн Богослов стал Иоанном Златоустом, а сам автор новой трактовки – невольным предтечей «новой хронологии», удивительный взлет которой произошел век спустя. Морозов же отложил сюжет с островом Патмос до лучших времен, принявшись за обобщение периодической таблицы Менделеева на субатомном уровне, написав книгу «Строение веществ». Всего же за четверть века заключения он исписал более двух десятков толстых тетрадей, которые сумел вынести на волю осенью 1905 – причиной досрочного освобождения стала первая русская революция. В 1907 году вышел объемный труд «Периодические системы строения веществ», а также поэтическая по духу и стилю книга «Откровение в грозе и буре» с изложением авторской трактовки создания Апокалипсиса.

Бывший узник становится популярной фигурой, его портретирует Репин, с ним встречается Толстой. Тогда же Морозов приглашен на пост председателя Российского общества любителей мироведения – созданного по научно-просветительской инициативе нескольких петербуржских астрономов и подвижников науки. Общество просуществовало до 1930‑х, стало многочисленным и разветвленным (второй его съезд прошел в Нижнем Новгороде при организационной поддержке Нижегородского кружка любителей физики и астрономии) и было жестоко разгромлено в сталинские годы.

Но вернемся в 1910‑е. За одно из революционных стихотворений из сборника «Звездные песни» Николай Морозов в 1911‑м вновь попадает в тюрьму – на этот раз в Двинскую крепость. Знакомство после освобождения с Петром Лесгафтом, биологом, анатомом и пропагандистом гимнастики, вновь привлекло Морозова к естествознанию – в своем волжском имении Борок он, как уже упоминалось, организует биологическую лабораторию. А когда в 1930‑х стали создавать волжский каскад плотин и водохранилищ, в Борке был организован институт по изучению биологии внутренних вод.

Морозов с интересом и симпатией следил за работой биологов, сам же продолжил свой монументальный труд по истории культуры «в естественнонаучном освещении» – семитомник получил название «Христос» и издавался в течение нескольких лет. Глобальные культурные обобщения закономерно привели Морозова к обсуждению проблем климата земли и геофизики в целом – он начал писать «Основы теоретической геофизики», действуя в чем-то схоже с Вернадским, или, скажем, с Циолковским. Труд этот был оборван смертью в 1946‑м – нельзя сказать, что безвременной, все же 92 года.

А памятником ему – рукотворным ли, нет ли, не очень ясно, – стал не только существующий до сих пор