Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

Вообще ветлужский очерк 1902 года у Оглоблина, пожалуй, самый колоритный, причем колорит этот далеко не всегда радужный. Вот цитата:

Сколько бурлацких жизней гибнет во время разного рода аварий с плотами!.. Жизнь там дешева…

– Твой Ванька утонул! – кричит с парохода бурлак женщине на берегу.

– Где? – спокойно по внешности и как бы мимоходом спрашивает жена или мать утонувшего.

– На Большом «кривуле»…

И больше ничего – ни расспросов, ни ахов, словно все в порядке вещей…

Или вот другой отрывок, возвращение бурлаков домой на пароходе.

За много верст можно узнать пароход, набитый бурлаками: так он пестреет красными, синими и белыми рубахами, словно украшенный русскими флагами. Издали такой пароход очень красив и просится на картину художника. Но вблизи нельзя без ужаса смотреть не него.

Представьте себе небольшой пароходишко, весь сверху донизу набитый людьми до того, что шагу нельзя ступить на нем, не наткнувшись на живого человека. Люди стоят, сидят, лежат, где только возможно и где решительно невозможно – на бортах, на отлетах, на кожухах колес и пр., и пр. Пароход, с трудом могущий поместить 100–150 пассажиров, берет до 500 бурлаков. Сельди располагаются свободнее в бочонках, чем этот живой товар… Сторонний пассажир на таких пароходах чувствует себя отвратительно: приходится все время сидеть в каюте, так как шагу нельзя ступить по пароходу. Везде теснота, духота, вонь, массы насекомых, забирающихся и в каюты… Пароходовладельцы с гордостью говорят, что они спасают бурлаков от пропойства в Козьмодемьянске. Прежде-де, когда не было ветлужских пароходов, бурлаки почти поголовно пропивались, получив расчет в Козьмодемьянске. Теперь же они долго не засиживаются в этом городе с его соблазнами и увозят домой на пароходах большую часть заработка.

Репортажные подробности порой сменяются у Оглоблина лирическими зарисовками, отражающими его увлечение и восхищение волжской жизнью и самой рекой:

В прозрачном речном воздухе раннего утра все разнообразие красок было так ярко, сочно, свежо… Из дальнего, не видного с реки Лыскова несся воскресный звон и гулко разносился по реке. Ушедший вверх «Лермонтов» звучно пересвистывался со встречным буксирным караваном… По реке с криками реяли чайки, высматривая плескавшуюся на поверхности рыбу. Кое-где сновали лодки рыбаков… Что-то бодрящее, зовущее к жизни чувствовалось здесь, на милой реке.

Многим похож по стилю на Оглоблина Евгений Чириков, родившийся в Казани в 1864 году, живший в Нижнем и переехавший после первых литературных успехов в Москву, а затем в Петербург. Учился на юридическом факультете Казанского университета, но за участие в студенческих волнениях в 1887‑м был исключен – вместе с Ульяновым. Уже в 1920 году получил от последнего такую записку: «Евгений Николаевич… вы мне мешаете. Я вынужден Вас арестовать, если Вы не уедете». В том же 1920‑м Чириков оказывается в Константинополе, где примерно тогда же обитали Илья Зданевич, Борис Поплавский, Игорь Терентьев и многие другие беженцы, в будущем известные литераторы и художники. Годом позже Чириков перебрался в Софию, затем в Белград, где осел до самой смерти в 1932 году.

Еще в 1899‑м Чириков прославился сборником «Очерки и рассказы», сочинял и пьесы. В эмиграции он зло и резко писал о советском Горьком, которому во многом подражал и следовал в литературной юности. Да и как не подражать автору вот таких зарисовок:

Волга только что вскрылась, сверху по мутной воде тянутся, покачиваясь, серые рыхлые льдины, дощаник перегоняет их, и они трутся о борт, поскрипывая и рассыпаясь от ударов острыми кристаллами.

А вот цитата из Чирикова:

Попав на волжский пароход, классный пассажир отрешается от обычной суеты повседневной жизни, от удручающих забот и хлопот, от скуки обязательного и однообразного порядка своей жизни; почуяв призрак свободы и вольности, он на первых порах ощущает неизъяснимую радость жизни, бытия, близкую к пойманному наконец счастию…

Хорошо сказано! Любили литераторы пароходную жизнь, вот и Анатолий Каменский заметил в письме 1908 года:

Вы путешествовали по Волге? А мне предстоит. Если не изменит погода, целыми днями буду сидеть на палубе и смотреть в бинокль. От Нижнего до Самары – виды очаровательные.

А уже знакомый нам художник Алексей Боголюбов, живописавший моря всего света и объехавший полмира, замечал:

…плывя бесконечными Столбичами и проехав Жигулевские горы, я подумал – ну что такое Рейн, Дунай со своими Железными воротами и, наконец, саксонская Швейцария! Какая это мелочь и сколько этого добра стоит на Волге – и никто не кричит о нем.

Путешествовали по Волге и заграничные писатели. Немец Йозеф Рот в 1926 году так начал свой путевой очерк:

Волжский пароход, отправляющийся из Нижнего Новгорода в Астрахань, белый и праздничный, стоит в порту. Он похож на воскресенье. Маленький колокол отзывается неожиданно громко. Грузчики, одетые лишь в штаны на помочах, снуют по вокзалу. Они напоминают борцов. У окошка кассы – сотни людей. Десятый час утра, ясный день. Веет приветливый ветерок. Такое ощущение, будто в город приехал новый цирк.

Потом ему встречалось и вспоминалось разное.

Города на Волге – самые печальные из всех, какие я когда-либо видел. Эти дома горели в Гражданской войне красных, а потом по их руинам галопировал голод белых… Сотни раз, тысячи раз умирали люди. Они ели кошек, собак, ворон, крыс… они прокусывали руки и пили собственную кровь… Удивительно, что эти города вообще еще живы! Что люди торгуются, носят чемоданы, продают яблоки, зачинают и рожают детей! Уже подрастает поколение, которое не знает былого ужаса, уже стоят строительные леса, уже столяры и каменщики заняты сооружением нового.

И несколькими строками ниже:

Знаменитые волжские бурлаки все еще поют свои знаменитые песни.

Автор поясняет:

Настоящие бурлаки гораздо печальнее… Возможно они самые сильные мужчины нашей эпохи. Они похожи на бронзовые памятники, которые обтянули человеческой кожей и прикрыли одеждой… Они сильны, здоровы, они живут свободно. Но я ни разу не видел, чтобы они смеялись. Они не бывают радостными. Они пьют водку. Они поют, как приговоренные к смерти. Они поют, как каторжники на галерах. Никогда не освободиться певцу от своего каната, и от водки тоже никогда… Редко можно услышать песню целиком, всегда только отдельные строфы, пару тактов. Музыка – это вспомогательное механическое средство, она действует как рычаг…

Англичанин Брюс Чатвин в 1984 году проплыл по Волге вместе с немецкими туристами (в том числе и с бывшими фронтовиками, воевавшими под Сталинградом, и военными вдовами), отмечая по пути любопытные детали:

После ужина у причала перед нами пришвартовался лопастной пароходик с наклонной трубой. Каюты его были недавно отлакированы, в салоне висели подвязанные кружевные занавески. Я спросил капитана, сколько лет этому суденышку. – Восемьдесят, – сказал он. – а может, и все сто. Это был обычный пассажирский корабль, идущий из Москвы в Астрахань, в дельту Волги; такое путешествие занимает десять дней. Остановка в Казани длилась полчаса. Затем мальчишка стащил чальный канат с тумбы, лопасти вспенили воду, и пароход тихонько отошел в темноту – уцелевшее наследие старого строя, при виде которого вспоминаются дамы в жестких черных юбках, каких порой можно увидеть пробирающимися через фойе Московской консерватории.

Писательская тема возникла и в другом отрывке из травелога Чатвина, о посещении им вместе с немцами музея Ульяновых в Ульяновске/Симбирске.

В семействе Ульяновых любили литературу, и экскурсовод, указав на книжные шкафы, где стояли собрания сочинений Гете и Гейне, Золя и Виктора Гюго,