Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

Разумеется, города на торговом пути богатели и со временем обросли более капитальной кирпичной архитектурой. В середине – конце XVII века заблистала на Волге школа фресковой росписи; артели из Ярославля и Костромы расписывали храмы в Ростове и Суздале, во Владимире и Москве, в Вологде и Кириллове, но первым делом – по всей Волге от Твери до «Новгорода низовыя земли». До сих пор сохранилась – пусть не идеально – фресковая роспись Троицкого собора Макарьевского монастыря к востоку от Нижнего – пять ярусов библейских сцен на стенах (нижний уже еле просматривается), сюжеты отделены друг от друга замысловатой рисованной архитектурой: арки, лестницы, шпили – белые фантастические постройки переходят одна в другую и выглядят как второй – помимо кирпичного – каркас храма. Лик Христа в центральном куполе, повисший очень высоко, особенно в сумерках; фигуры святых на огромных круглых столбах – по четыре на ярус, среди них, на юго-восточном столбе, – святой Христофор с песьей головой (очень редкий вариант сюжета). Псоглавец, легендарный язычник, обращенный в веру на самой границе обитаемого мира, очень уместен в здешнем соборе, поставленном на окраинных землях, заселенных небывалыми для христиан народами, говорящими на непонятных языках и поклоняющимися деревьям.

Лес тут кругом до сих пор – по волжским притокам. Строгая монахиня в роли экскурсовода непременно расскажет легенду о том, как оголодавшая братия встретила в лесу лося, но Макарий, решив, что еще не самый худший день, повелел лосю прийти через неделю, пометив надрезом его ухо – для маловеров. Переходя с экскурсией из храма в храм, идешь по монастырскому саду, разбитому внутри крепостных стен, сад – как оппозиция лесу вокруг, снаружи.

Рядом с монастырем раза четыре в день швартуется паром из Лыскова, которого совершенно не видно за заросшими лесом островами широкой тут Волги, вобравшей в себя воды Керженца. Кажется, что паром этот уходит в никуда, оставляя после себя звенящую тишину. Причал пустеет, а жителей в поселке совсем никого, разве что запоздавший рыбак, чем-то неуловимо напоминающий Христофора, несет к заводи, где спрятана его лодка, нераспроданный туристам улов.

Наверняка живописные артели пробирались по Волге и ниже Макария, до Самары и Симбирска, но тамошние росписи не сохранились (замечательное стенное письмо в Свияжске – работа более ранняя, грозненских времен).

Самые знаменитые образцы стиля – Ильинская и Предтеченская церкви в Ярославле, Троицкий собор Ипатьевского монастыря и Воскресенская церковь на Дебре на окраинах старой Костромы, храмы Ростова Великого, суздальский Преображенский собор Спасо-Евфимиева монастыря, соборы Романова-Борисоглебска. В московском Музее архитектуры выставлены снятые перед разрушением Троицкого монастыря фрески из Калязина. А в пору расцвета школы ярославцы и костромичи изукрасили чуть ли не все сельские храмы по Волге и ее притокам. До нас дошло далеко не все, в 1930‑е церкви если не уничтожали, то превращали в клубы и склады, фрески при этом страдали в первую очередь. Но то, что дошло, радует яркими красками и завораживающим ритмом живописного повествования.

Любопытно, что в основе всей этой роскоши колорита – черно-белые гравюры так называемой Библии Пискатора, изданий семейной фирмы из Амстердама – глава фирмы Иоганн Фишер сменил фамилию на ее латинскую версию – Пискатор для большей благозвучности. Издательство Пискатора (его эмблемой был рисунок рыбака с сачком и уловом) наводнило Европу альбомами и папками Библейского театрума, но лишь ярославцам и костромичам пришло в головы переносить сюжеты с книжных страниц на церковные стены и раскрашивать их.

Разглядывать ярославские и костромские фрески не только радостно, но и занятно: многие персонажи одеты по европейской моде: заграничные фетровые шляпы, фряжские сапожки с пряжками, цветастые кафтаны и шаровары в мелких барочных складках. Располагались герои картин на фоне дворцов и храмов не до конца понятной русским изографам изысканной архитектуры. Перспектива порой обратная, а то и вовсе неевклидова – недаром этими фресками будут впечатлены не только европейски образованные русские художники начала XX века, но и сами европейцы, предтечи авангарда, тот же Матисс, например.

Вот сюжет из жизни Адама и Евы: он пашет, в труде и поту, как и было обещано, она кормит грудью младенца; повсюду овцы, лошадки – белые, как платок на голове Евы и пеленки дитяти. А вот Ноев ковчег – типичная волжская барка с дощатым сарайчиком на палубе, с крышкой люка, как на деревенском погребе, и с трапом, по которому шествует единорог. Радость от самого процесса изображения, похоже, не покидала изографа и в самых драматичных сюжетах. Сцена Всемирного потопа выглядит беззаботным купанием: живописные берега, дощатые лодки у берега, люди плывут, ухватившись за гривы белых лошадок, вот мальчишка залез на дерево – кажется, лишь затем, чтобы сорвать спелый плод. Мужья-силачи по колено в воде несут на руках жен-красавиц – больше похоже на свадебный обряд.

А вот Вирсавия в купели – распущенные волосы струятся по плечам, тело обнажено, лишь грудь и бедра прикрыты узкой полосой белой ткани. В арочном проеме – ступенчатый город с обилием перил и лестниц, кувшин под рукой Вирсавии формой повторяет вазон на крыше дворца, белый лист письма царя Давида рифмуется с белой простыней у ног Вирсавии и с белыми же стенами Иерусалима – залюбуешься!

Или популярный сюжет ласкания Богородицы – Анна протягивает дитя Иоакиму, родители соприкасаются стопами и коленями внизу и нимбами сверху, образуя собой что-то вроде стручка, в центре которого драгоценная горошина – укутанная в белое девочка с совершенно взрослым лицом. Или другая «детская сценка» – из деяний пророка Елисея. Здесь все закручено, как в вихре: мать протягивает руку за бокалом воды, две служанки склоняются, чтобы искупать мальчика, третья служанка протягивает скатанную в рулон пеленку; и ветер проносится по верху сцены, как бы склоняя головы слева и развевая занавеску справа, над подоконником, уставленным разноразмерными сосудами. Все застыло – но при этом исполнено движения. Как и знаменитая сцена жатвы из ярославской церкви Ильи Пророка – завораживающий танец с серпами среди колосьев, где, разобравшись на разнополые пары, землепашцы образуют струящийся по жаркому полю хоровод.

Хороши на фресках и адские чудовища – с разинутыми зубастыми пастями, с нечесаными гривами и с завитыми в три кольца хвостами. Иные с рогами, другие с когтями и панцирями на груди. Столь же изобретательно и с явным восхищением многообразием живого – пусть и адского – мира выписаны бесы и сам Сатана с перепончатыми крыльями и свиным хвостиком, с гривой и рожками. Адское воинство застыло в театральных позах, как и прочие участники этого библейского представления.

Особенное удовольствие доставляет разглядывание странных животных на подступах к Ноеву ковчегу, рыб в водах вокруг него и птиц в небесах над ним – надо помнить, что волжские мастера в глаза не видели верблюдов и слонов, жирафа и кита, их изображения порой фантастичны – привет из Средневековья будущим сюрреалистам.

Да и легендарные библейские постройки вроде Вавилонской башни на фреске Воскресенского собора в Романове-Борисоглебске удивительны причудливой фантазией живописцев – сама спиральная башня закручена, как кротовая нора из нынешней космологии, да еще окружена тщательно выписанными во́ротами, лесенками и лебедками.

Не так давно я с соавторами снял анимационную ленту «Обратная перспектива», оживив ярославские фрески и приписав патриарху Никону грандиозную затею перенесения всей библейской истории на стены вновь построенных храмов – так их много в Ярославле и так обильны они фресками, несмотря на утраты (во время мятежа 1918 года красногвардейцы били по храмам с фресками из артиллерийских орудий прямой наводкой). Никон в нашем сюжете возник не случайно, ведь именно он задал живописную программу Введенскому собору Толгской обители у Ярославля, включив в эту программу, помимо сюжетов Библии Пискатора, местные святые предания. Отметим, что Никон был и первым в отечестве идеологом масштабного преобразования ландшафта, устроив под Москвой Новый Иерусалим, где насыпал горы с библейскими именами и повернул переименованную в Иордан речку Истру. Так что появление в нашем фильме Никона, фантазера и фанатика, невольно устроившего раскол, что до сих пор