Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

Уже в 1920‑е директором музея на время стал Алексей Скалдин, замечательный и, увы, почти забытый прозаик, автор полумистической-полудокументальной фантасмагории «Странствия и приключения Никодима Старшего» (1917). Вот как начинается этот роман:

Старый ипатьевский дом, где обычно весною и летом жила их семья, стоял среди лесов и полей на горе на берегу широкого озера, часах в десяти езды по железной дороге от Петербурга. Густой, запущенный лес укрывал дом и расположенные близ него службы; только к озеру светлело небольшое чистое пространство, да само озеро уходило широкою гладью, такою широкою, что другого берега его не было видно – как море.

Родившийся на Валдае, в таком примерно озерном и лесном краю, жил Алексей Дмитриевич, так уж вышло, совсем в других по природе краях и закончил жизнь в безлесном степном Казахстане. Но до того, в Саратове (приехав туда из Петербурга), Скалдин развил бурную культурную деятельность. Кроме выполнения музейных обязанностей, он вел театрально-литературный кружок, куда приходили и художники – Александр Савинов из «голуборозовцев» и молодой Николай Кузьмин, будущий лидер московской группы «13». Основной своей задачей в Саратове Скалдин считал сохранение художественного наследия, о чем писал в 1919 году в журнале «Художественные известия»:

…лучше пережить годы отвержения, изгнания, чем изменить делу, служить которому призвала сама душа наша, наша сущность художников.

С Радищевским музеем у Скалдина связана странная история. Его обвинили в присвоении части коллекции, что было, видимо, сильным преувеличением, скорее всего, речь шла о неаккуратном отношении к учету музейных фондов, – чем и воспользовались недоброжелатели. Скалдина арестовали. За него стали хлопотать петербургские друзья, заступился нарком Луначарский. Скалдина выпустили из-под ареста, он уехал в Петроград, где подружился с обэриутами – в стихотворении 1931 года Даниил Хармс перечисляет многих своих литературных соратников – Олейникова, Соколова, Заболоцкого, за которым «шел позвякивая Скалдин / и мысли его бороды звенели…»

Жизнь Скалдина после Петербурга сложилась не лучшим образом: второй арест, ссылка. Потом третий арест в Алма-Ате и смерть в карагандинском лагере в 1943 году. До того – потеря близких, после – гибель почти всех черновиков и рукописей. В Алма-Ате Скалдин работал над восемью романами, вот как он описывал свои замыслы в письме Иванову-Разумнику в июне 1941 года:

Роман о Распутине, построенный на рассказах людей, много о нем знавших. Колдуны – роман о деревне, о ее истории, начиная с 1840‑х годов до нашего времени включительно. Повесть каждого дня – лирический роман о любви человека, которому любовь «никак не удается». Чудеса старого мира – роман о взаимоотношениях русского человека с зарубежным миром. Третья встреча – роман о будущем как бы, но в формах совершенно настоящего.

Наверняка в этом списке были и волжские сюжеты, мы знаем из писем Скалдина лишь некоторые названия задуманных вещей: «Авва Макарий», «Неизвестный перед святыми отца», «Повесть о дровосеке с длинным носом». Увы, все это пропало.

В 1918‑м в Саратове оказался Валентин Юстицкий, посланный сюда (до того он год прожил в Костроме) утверждать новое пролетарское искусство. Помимо чуть ли не обязательных тогда для любого художника «конструкций» (у Юстицкого – с проволокой), он не забывал и фигуративную живопись. Его «маски», «рыбаки», «торговка рыбой» – кровные родственники персонажей Владимира Татлина (и отдаленная родня косарям Казимира Малевича). У Юстицкого фигуры более округлы, чем у коллег-художников, – как округлы облака над саратовским Увеком.

В Саратове Юстицкий активно преподает – и ставит со студентами авангардные спектакли, на нынешний взгляд – совершеннейшие перформансы. Он оформляет к советским праздникам улицы города, создает шумовой оркестр, даже проектирует некий «передвижной мост через Волгу». Замечательны его скетчи начала 1920‑х («Волга», «Пейзаж с купальщицами», «Пейзаж с велосипедистом») – тонкая кудрявая линия ажурно обрисовывает и обнаженные женские формы, и листву береговых зарослей, и вращение колес экипажей. Чуть позже, в 1930‑е, когда художник переедет в Москву, эта дрожащая чернильная кудель станет очерчивать контуры чеховских и пушкинских персонажей.

В Москве Юстицкий работает с несколькими издательствами, иллюстрирует классиков, участвует в выставках группы «13». Но в 1937‑м он арестован (по обвинению в антисоветской пропаганде), осужден, отправлен в лагерь на десять лет. В заключении чудом выжил, после лагеря поселился в Саратове (в столицах жить запрещалось), вернулся к своей легкой, полетной графике – охотники, всадники, лошадки, наездницы, жокеи, кавалеры, нимфы, балы – есть что-то общее у него и в судьбе, и в тематике с ярославцем Михаилом Ксенофонтовичем Соколовым.

Валентин Юстицкий дожил до 1951 года, успев пересечься в Саратове с Николаем Гущиным, столь же важной, как и он сам, фигурой – для города, да и, хочется верить, для мира.

Николай Михайлович Гущин учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у Валентина Серова и Константина Коровина. В 1917‑м начал работать и преподавать в Перми. Спасаясь от ужасов Гражданской войны, добрался через Сибирь до Китая, в 1922‑м переехал в Париж, где стал довольно популярным портретистом. В годы войны Гущин – во французском Сопротивлении, а в 1947‑м он решает вернуться на родину. Возвращается, селится в Саратове, устраивается реставратором в Радищевский музей. И, несмотря на «подмоченную» репутацию репатрианта, собирает вокруг себя круг молодых художников, среди которых выделяются Михаил Аржанов, Виктор Чудин, Вячеслав Лопатин, Владимир Солянов, Людмила Перерезова.

Жизнь круга Гущина проходила между Радищевским музеем, где убежищем всем им была реставрационная мастерская, и Волгой. Лопатин замечательно рисовал пляжные сценки – чуть гротескные обнаженные фигуры в простых, почти первобытных позах и занятиях. Аржанов писал лодки в камышах, катера и дебаркадеры… Художники круга Гущина словно заражены были экспрессией центра этого круга, какой-то прямо атомной энергией многослойной, мерцающей гущинской живописи. «Осенние деревья» и «Камыши» Аржанова, «Лесной массив» Солянова, «Яблони» Перерезовой, «Композиции из фруктов» Чудина, «Опушка леса» Лопатина под стать гущинским холстам – пестры, плотны, динамичны и фантастичны.

Вслед за Гущиным его «кружковцы» пишут автопортреты – и тут им передается изрядная доля красочной ярости учителя. Что понятно – они же видели на одной из саратовских выставок привезенный мастером из Франции автопортрет «Внутренним взором» (1941) – на красно-зеленом фоне лицо словно вылеплено сполохами невидимого зрителю пламени.

Потом ученики разойдутся по своим тропам, образуют вокруг себя другие малые «круги». Через голову Гущина видели они первую саратовскую школу: Кузнецова, Уткина, Савинова. В запасниках Радищевского музея прикасались – буквально, как реставраторы, – к холстам Петрова-Водкина и Борисова-Мусатова. Они были другим, но тоже кругом. Какое-то это именно саратовское качество – знаю по себе, когда на время вписался в круг художников – друзей Дома-музея Павла Кузнецова и делал во дворе этого дома снеговые перформансы и арт-посвящения живописцам-предшественникам. Тогда я и почувствовал этот подводный ток между разными поколениями, тогда же (и там же, во дворе кузнецовского дома-музея) задумал свое «волжское домино», куда включил и степные фотографии, привезенные Павлом Кузнецовым из его заволжской экспедиции имени Поля Гогена.

Но вернемся к художникам круга Гущина. На них смотрели и те, кто еще моложе, кто создаст потом свой круг – группу «Желтая гора», довольно громко прозвучавшую уже в 2000‑е. Желтая гора, Сара-Тау, – Саратов в переводе с тюркского. Это именно та гора, что очаровала, если верить Милашевскому, итальянца Гектора Баракки, заставила его сойти с борта посудины купца Живоглотова. Беляна с живописным пожаром Рима поплыла дальше, к жаркой Астрахани, а Баракки остался в Саратове. Где встретил и во многом воспитал Борисова-Мусатова и Петрова-Водкина, а также Кузнецова и Уткина, Матвеева и Савинова. А потом пришли Миловидов, Юстицкий, Гущин – и затем круг Гущина, и дальше – по открытому списку, почти как в ветхозаветном предании.

Так и тянется эта цепь, проложенная по дну реки – как на уже забытых волжских кабестанах. Идет по реке Корабль-Время, вытягивает цепь с новыми звеньями-именами из всемирного потока. А те имена, что уже прозвучали и окрасили мир, – нет, они не канут на дно реки, конечно. Хочется верить – они попадут в Музей Волги.

Писал же Розанов в «Русском