Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

кстати, четверть века) начал рисовать свои аппараты Константин Циолковский. И несколько позже, уже в Москве, стал приходить в Румянцевскую библиотеку к Федорову. Глуховатый (после перенесенной в детстве скарлатины) и дичившийся людей, по его собственному позднему признанию, – в Федорове Циолковский нашел поддержку и участие. О «философии общего дела» они тогда не говорили, Циолковский узнал об этой идее позже. Федоровский проект «воскрешения отцов» произвел сильнейшее впечатление на вятского юношу, во многом определив его судьбу. И если Федоров размышлял о будущем воскрешении как моралист и философ, то Циолковский стал думать об этом как практик и конструктор. Ведь где-то надо расселить воскрешенное человечество – где, как не в космосе? И как туда добросить их тела – не иначе как ракетами? Федоров дал ментальный образ, Циолковский взялся за техническое обоснование.

Но это чуть позже, уже в Москве и в Калуге. А в Вятке молодой Циолковский изготавливает астролябию и измеряет с ее помощью дистанцию до городской пожарной каланчи. (Кстати, с этой каланчи сделана одна из лучших фотографий витберговского собора, где храм в центре круговой ограды – совсем как межпланетный корабль на космодроме). В Вятке же юноша Циолковский пробует запустить бумажный аэростат со свечкой для нагрева воздуха – опыт заканчивается пожаром, что не смущает изобретателя, тот переходит к крылатым моделям тяжелее воздуха и к ракетам.

Впрочем, аэростатами и особенно цельнометаллическим дирижаблем он занимался до последних дней жизни. Сигарообразные гофрированные корпуса прототипов и реплик сейчас украшают музейные экспозиции в Калуге, Боровске и Вятке. Дирижабль Циолковского вызывал симпатию современников – в отличие от некоторых других его идей и соображений. Так, авторитетный зоолог Анатолий Богданов назвал рукопись Циолковского «Механика подобно изменяемого организма» сумасшествием. Все-таки мэтр ошибся. Это не сумасшествие, это провидение. И удивительная чуткость к сигналам того мира, который его младший коллега Вернадский назовет позже «ноосферой». Что и позволило Циолковскому стать космическим пророком, о котором с пиететом писали последователи: Оберт, Глушко, Королев. Впрочем, и многие современники-ученые отнеслись к путаным опусам провинциального школьного учителя с большой симпатией – в судьбе Циолковского приняли живое участие Менделеев, Столетов и Сеченов, а также весь Нижегородский кружок любителей физики и астрономии.

Неудачи преследовали Циолковского – как и Витберга полустолетием раньше. В 1887 году его мастерскую в Боровске почти полностью уничтожил пожар, а через два года разлившаяся Протва довершила бедствие: пропали рукописи, расчеты, макеты, книги. К неприятностям от стихии добавились доносы сослуживцев по Боровскому училищу – слишком странен был для обывателей этот персонаж, сочинявший трактаты о межпланетных полетах.

В скобках замечу, что нам сейчас трудно представить, каким загадочным миром виделся пилотируемый космос его ранним энтузиастам. Скажем, фельдшер Герман Оберт, один из отцов космонавтики, младший современник и корреспондент Циолковского, в 1913 году вкалывал себе галлюциногены и плавал по ночам в глубоком бассейне, чтобы почувствовать невесомость – и убедиться, что это ощущение не повредит рассудку. Гораздо позже, в начале тридцатых, Циолковский станет консультантом на съемках фильма «Космический рейс» – там он будет погружать космолетчиков перед стартом в заполненные жидкостью пеналы (привет Оберту!), чтобы уменьшить перегрузки. Ну а в Боровске и Калуге Циолковский запускал в центрифугу мышат и цыплят, чтобы понять, как эти самые перегрузки будут влиять на организм при космических стартах. Мы-то понимаем, что все это начало большого пути, тот, словами лунного первопроходца Армстронга, «маленький шаг человека». Современники же Циолковского видели в его занятиях в лучшем случае чудачество. Циолковский приладил к саням парус и катался по замерзшей Протве:

…По реке ездили крестьяне. Лошади пугались мчащегося паруса, проезжие ругались матерным гласом. Но по глухоте я долго об этом не догадывался.

Впрочем, глухота не мешала Циолковскому слышать музыку небесных сфер. В 1894 году он публикует «Грезы о земле и небе», где выводит героем космического путешественника, свое альтер эго. Этот герой оказывается на астероиде, где знакомится с инопланетными путешественниками, существами без тела, абсолютно свободными и питающимися энергией тяготения, которые, как написал анонимный рецензент книги, «соглашаются составлять из себя круги и треугольники, управляют планетой, как экипажем, приближая ее произвольно к солнцу».

Вот она – мечта Циолковского – чистый и свободный разум. Позже он разовьет эту мысль в описании лучистого человечества далекого будущего. И фактически сформулирует программу, оттолкнувшись от масона Витберга и его космического собора, от визионера Федорова и «философии общего дела». Программу вселенского старта человечества, первыми этапами которой стали запуски «Востоков» и «Аполлонов».

В Вятском (ныне Кировском) музее мне рассказали подробности пожара, случившегося после запуска юным Циолковским самодельного воздушного шара. Дескать, владелец сгоревшего амбара обратился с иском к родителям Константина Эдуардовича, но вся просвещенная Вятка стала стыдить купца: что, мол, твой амбар по сравнению с мечтой юноши, может быть, он когда-нибудь сконструирует летательный снаряд, который достигнет Марса! Эта история стала основой для нашего анимационного фильма «Невольный Прометей» – об увлеченном юноше Илье Страфиевском, который конструирует аппарат за аппаратом, каждый из которых взлетает все выше, но при падении поджигает то амбар, то конюшню, то стоящий на стапелях пароход, то целый пожарный поезд.

Последняя конструкция Страфиевского на землю не вернулась, но не с ней ли связан красный цвет Марса? Может быть, там бушуют пожары, вызванные удавшимся полетом? К фильму была изготовлена «книга художннка» «Каналы Марса» с таблицами «наблюдений» Ильи Страфиевского. Эти графические химеры я собрал из астрономических схем и научных фантазий, в том числе и самого Циолковского:

У меня был чудак-знакомый, ненавидевший земную тяжесть как что-то живое… как личного и злейшего врага…То ли дело – среда, свободная от тяжести! Жилища можно строить везде, на всякой высоте… кроме того они могут служить и воздушными кораблями… Скорость таких кораблей при заостренной их форме достигает поразительной величины. Вечно путешествуя, они доставляют своим хозяевам все блага и сокровища земного шара.

(к главе 23) Ленд-арт проекты «Внедрения» (2007) и «След сада» (2001), осуществленные в Доме-музее Павла Кузнецова в Саратове вместе с сотрудниками и друзьями музея. Куратор проектов Игорь Сорокин

Глава 23

Воображаемый музей Волги

Последние страницы своего очерка «Русский Нил» Василий Васильевич Розанов посвятил саратовскому Радищевскому музею. Розанов сетует, что основатель музея, художник Алексей Петрович Боголюбов, сделал музей больше «про себя», чем про Радищева. Пожалуй, претензия эта чрезмерна – отстоять в названии музея имя Радищева (деда художника), политического ссыльного в правление Екатерины, – уже это было очень непросто, Боголюбов сумел13. Затем, его собственная коллекция морских ведут, зарисовок европейских портовых городов, волжских речных пейзажей – это очень свежая живопись. Понятно, что разночинцу Розанову претила манера Боголюбова подчеркивать дружбу с царем в пору их общей молодости (они тогда служили на одном корабле, и поздравление Боголюбову с открытием музея царь подписал по старой памяти просто: «Саша»).

Боголюбов – сам замечательный маринист, да и то, что он выпросил у друзей-художников (от барбизонцев до передвижников) или купил у них в коллекцию будущего музея первоклассные работы, делает ему честь. Открытый в 1885 году Радищевский музей был первым общедоступным провинциальным отечественным художественным музеем такого высокого уровня – Коро, Добиньи, Монтичелли… Переданные из Эрмитажа Вазари и Ромбоутс. Дары из петербургской Академии художеств. Отечественные патриархи: Боровиковский, Брюллов, Рокотов, Федор Матвеев, Сильвестр Щедрин. Классики Александр Иванов и Илья Репин. Позднее – новаторы Роберт Фальк и Аристарх Лентулов. И важно то, что музей сразу же, с самого основания стал ориентиром