Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

и прокомментировал – с нежностью к старинному другу, с сочувствием к его несуразной судьбе: исключили из гимназии, в те же дни умер его отец, надо заботиться о матери и братьях – тяготы службы.

Вот как пишет Костя своему однокласснику Васе:

Теперь, в настоящую минуту, у меня одна цель: попасть на порядочное место и поддерживать мать, а там… что пошлет Судьба, неумолимый fatum. Но какая скука, какая безысходная тоска жить здесь!.. Сидишь, сидишь, а тоска лезет на душу… Как мне хочется, Розанов, увидать тебя, поговорить с тобой!

Вот другой отрывок из письма Кости:

В настоящее время я живу на месте, очень плохом и скверном, но и его еле-еле добился; начальник мой и повелитель – полицейский чиновник… Думал ли ты, Вася, что я когда-нибудь буду служить в полиции, так нами осмеиваемой и презираемой?

Фрагменты писем Кости Кудрявцева перемежаются собственными школьными воспоминаниями публикатора, переходящими в полные горечи размышления:

Учась в Симбирске – ничего о Свияге, о городе, о родных (тамошних) поэтах – Аксаковых, Карамзине, Языкове; о Волге – там уже прекрасной и великой. Учась в Костроме – не знал, что это имя – еще имя языческой богини; ничего – о Ипатьевском монастыре. О чудотворном образе (местной) Феодоровской Божьей Матери – ничего. Учась в Нижнем – ничего о «Новгороде низовыя земли», «о Макарии, откуда ярмарка», об Унже (река) и ее староверах. С 10-ти лет, как какое-то Небо, и Вера, и Религия: «Я человек, хотя и маленький, но у меня 24 ребра и 32 зуба», или наоборот, черт бы их брал, черт бы их драл. Да, еще: учили, что та кость, которая есть берцовая, и называется берцовою…

А в самом конце этого сложного и нежного теста – приписка:

А может быть, ты, Костя, жив: тогда откликнись: Петроград, Коломенская, 33, кв. 21.

По мотивам этих писем, вложенных Розановым в 1912 году в «короб второй» «Опавших листьев», мы в свое время сделали ролик «Гимназисты» – два чтеца «перебирают» голосом эти письма и комментарии к ним, а фоном – Волга, гимназия с флюгером на крыше, гимназисты в кабинетах, их учителя – собранные по архивам и музейным запасникам фотографии.

И вновь из «Русского Нила»:

Дни и ночи плывешь по Волге… Все так же рассекают спицы пароходных колес ее воды… Солнце всходит и заходит, и кажется, нет конца этой Волге. Мир Волги – как это идет! Свой особый, замкнутый, отдельный и самостоятельный мир.

Но Розанов не только любовался берегами, он слушал разговоры, тот самый гул времени:

Не сам я познакомился и разговорился… Купеческая дочь. Ушла или, точнее, отделилась, без вражды, но упрямо, от родителей… пошла по фабрикам и заводам Нижегородской губернии… с Евангелием!.. Теперь она ехала вниз по Волге, ехала, еще не зная сама, куда и на что, негодующая, раздраженная и убитая: ее выгнали, осмеяли, презрели. «Народ страшно озлоблен! Так озлоблен, так озлоблен…»

Розанов, как никто другой, видел: мир менялся стремительно и бесповоротно. Через десять лет он напишет:

Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже Новое Время нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей.

В самом конце жизни Розанов создает трагическую хронику революционной катастрофы «Апокалипсис нашего времени». На переживание общей беды накладываются и его личные страдания: гибель сына, голод и нищета жизни в Сергиевом Посаде под Москвой, где он в нужде и болезни умер зимой 1919 года.

Из письма Василия Розанова Борису Садовскому в декабре 1917-го:

Дорогой, милый Борис Александрович! … Душа моя полна глубокого отчаяния, и с 4‑мя детьми (2‑я дочь, Вера, ушла в монастырь и счастлива) я замерзаю, в холоде и голоде… Подумайте обо мне. Подумайте мучительно. Подумайте хорошо. Гордости во мне никогда не было. Я весь смирный и тихий. Мне нужен: кусок хлеба, тепло, комната… Помогите. Непременно пишите. Господи, есть же люди на Руси, которые меня любят. Где они? Господи, где.

А вот фраза из письма протоиерею Александру Устьинскому, знакомому Розанова еще с 1898 года:

…Мне случалось попросить у прохожего папиросу изо рта, чтобы затянуться, согреться и горячо поблагодарить. И если бы знали люди, как я всегда благодарен.

Журнал «Книжный угол (1919, № 6) откликнулся на смерть Розанова так:

Умер он такой домашней смертью, что тело его повезли на деревенских дрогах и что могила его не на литературных мостках столицы, а на одиноком кладбище Черниговского монастыря, в снежных сугробах Сергиева Посада.

У Розанова и Варвары Бутягиной родились сын и пятеро дочерей. Сын Василий в 1918‑м отправился за продуктами на Украину, простудился, заболел воспалением легких и умер. Вера умерла в тот же, что и отец, страшный 1919‑й. Варвара погибла от дистрофии в исправительном лагере в Рыбинске в 1941‑м. Надежда Верещагина-Розанова стала художницей, иллюстратором, прожила пятьдесят шесть лет, в 1947 году вторым браком вышла замуж за волжанина, ярославца, Михаила Ксенофонтовича Соколова.

Михаил Соколов закончил Строгановское училище в Москве, преподавал, выставлялся, но в 1938 году был осужден на семь лет лагерей, отбывал срок в Сибири. В лагере продолжал рисовать – пером, а когда того не было, спичкой – на клочках бумаги, на конфетных обертках (печальная рифма к практике отца будущей жены, писавшего свои парадоксальные миниатюры на трамвайных билетах и пачках от папирос). Эти рисунки отсылал друзьям в Москву. От голода заболел – настолько тяжело, что его досрочно освободили без снятия судимости и с запретом селиться в Москве. Он с трудом добрался до Ярославля, где жили родные, попал там в больницу на несколько месяцев. Друзья нашли ему место учителя рисования в Доме пионеров соседнего Рыбинска. Там его поселили в двух комнатах, одна с печкой («я люблю топить печку»), прикрепили к местной столовой – «завтрак, обед с хлебом, булочкой, сахаром и чашкой кофе… это первая улыбка жизни за пять с лишним лет». Соколов продолжал рисовать миниатюры – городские виды, романтические сценки, всадников: «…пишу, как голодный ест – по 8–10 штук в день». С Надеждой Верещагиной-Розановой он прожил меньше года, поженились они в 1947‑м, в том же году он умер от рака желудка в московской больнице. Но Волга все-таки дала ему недолгую радость труда и семейного покоя.

…Матушка-Волга… Мы рождаемся и умираем, как мухи, а она, матушка, все стоит (течет) – так определил смертный и кратковременный человек свое отношение к ней как к чему-то вечному и бессмертному, как к вечно сущему и живому, тельному условию своего бытия и своей работы… И матушка она, и кормилица она потому, что открыла для человеческого труда неизмеримое поприще, все двинув собою, и как-то благородно двинув, мягко, неторопливо, непринужденно, неповелительно. В этом ее колорит (В. В. Розанов. Русский Нил).

(к главе 21) Кадры из анимационного фильма «Обратная перспектива» (2025), где обыгрываются сюжеты из Библии Пискатора в верхне-волжских храмовых росписях XVII века

Глава 21

Фрески и росписи

На гравюрах путешественников раннего Нового времени (того же Олеария) волжские города выглядят схоже: деревянный частокол с башнями огораживает горку с деревянными же шатровыми церковками в окружении кубиков изб и амбаров. С трудом отличишь Кострому от Городца, а Балахну от Юрьевца, разве что по впадающим речкам – тут рисовальщики были внимательны, ведь по Волге и ее притокам шел торговый путь с Юга, от Каспия и Персии (и дальше – от Индии и Китая), на Север – до Ярославля, а оттуда волоками и малыми