Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

В 1920‑е, прикованный болезнью к колесному креслу, на котором он придвигался к мольберту в своей тесной петроградской квартире, Кустодиев по памяти и по натурным наброскам рисует Волгу – как аллегорию ушедшей радости. Вновь купальни и балаганы, летние чаепития и зимние гуляния. В «Автобиографических рисунках» ранее по-карнавальному пестрая Волга стала у него чем-то вроде черно-белой фильмы – вроде той, что в те же годы выпустила на экраны студия «Межрабпом-Русь», организовав для киносъемки Волги целую экспедицию от Рыбинска до Казани.

Те же, что у Кустодиева, церкви по берегам, краснокирпичные в белых наличниках окон мануфактуры с высокими трубами, идущие встречным курсом паровые буксиры с баржами, груженными строевым лесом. Те же ярмарки, сельские сходы и праздники на берегу. Был НЭП, можно было вдохнуть волжского ветерка и киношникам, и живописцам. У Кустодиева в его рисованной автобиографии – уличные сценки: татарин, торгующий с повозки арбузами, торговка воблой с коромыслом, на котором вместо ведер – куканы рыбы, мужик со связкой лука (подписано: из костромской деревни), два рыбака-гимназиста, идущие с удочками по берегу Волги где-то под Астраханью (там прошло детство художника).

В те же годы Кустодиев создает цикл «Русские типы», сами названия картин выразительны: трактирщик, булочник, торговка овощами, продавец шаров, живописец (тот малюет базарные вывески), извозчик-лихач, сундучник, купец в шубе, купчиха с покупками, половой, странник, парочка на ярмарочной карусели… Словом, второй Китеж, компендиум жизни, канувшей навсегда в воды Волги-Леты.

В 1921‑м написан портрет Шаляпина – в шубе и меховой шапке, в блестящих театральных штиблетах, с тростью в руке и с бульдогом у ноги. В позе певца – явное намерение обернуться через плечо и увидеть зимний праздник: парочка в обнимку на санях лихача, две гимназистки у афишной тумбы, толпа у цирка-шапито с ряжеными зазывалами на крыше, пряничный ряд (вокруг толпятся дети), деревянная горка с крутым намороженным спуском (забава для храбрецов), гармонист с собутыльником в правом нижнем углу, церковка в левом верхнем, вся в морозной дымке, – среднерусский зимний рай. Глянет на него Шаляпин, пошире распахнет шубу, вдохнет морозный воздух – и ухнет – «Дубинушку» ли, «Блоху» ли, Стеньку ли Разина – словом, что душа волжская пожелает.

(к главе 19) Волжские и ветлужские фотографии Захария Виноградова (1882–1963), выполненные в 1910‑х годах: беляна, бурлаки и бурлачки, переправа, сплавщики леса

Глава 19

Речные прописи

Писатели-волжане постоянно путешествовали, в том числе и по Волге, описывая ее берега и нравы, и речное течение заводило их порой очень далеко. Например, тверского уроженца Афанасия Никитина – аж в Индию. Впрочем, начинал он вовсе не писателем, он стал им потом – в силу обстоятельств. Как и протопоп Аввакум Петров, добравшийся, пусть не по своей воле, до Сибири и писавший там: «…а очи сердечные при реке Волге».

А симбирский юноша Карамзин, побродив вдоль слияния Волги и Свияги, отправился через Москву и Петербург в Европу, сочиняя по пути «Письма русского путешественника». Его земляк Гончаров, напротив, двинулся морем на фрегате «Паллада» в другую сторону, в Японию:

Меня нередко манили куда-то широкие разливы Волги, я целые часы мечтательно вглядывался в эту широкую пелену вод…

Или вот интересное замечание Бунина:

Русская провинция везде одинакова. Одно только там ни на что не похоже – сама Волга. С ранней весны и до зимы она необыкновенна.

Ему вторил Леонид Андреев:

И когда в первый раз в жизни я попал на Волгу, она поразила меня своими людьми – даже самый крохотный из них глядел так, будто всю жизнь он не слезал с колокольни.

Чехов был более краток:

Мне ужасно, ужасно хочется парохода, и вообще – воли.

Вольным странником был и Максим Горький: в юности нанявшись бурлаком, он исходил половину Волги и позже так писал о реке:

Быстро несется вниз по течению пароход, и по обеим сторонам его медленно движутся навстречу ему берега Волги. Левый, весь облитый солнцем, стелется вплоть до края небес, как пышный зеленый ковер, а правый взмахнул к небу кручи свои, поросшие лесом, и замер в суровом покое.

Даже Чернышевский, хоть и сидел большей частью в Петербурге – до другого, более позднего и печального сидения в Вилюйске, – и тот съездил в Лондон. Известно, что под влиянием текстов Чернышевского на Волгу бурлаком отправился Гиляровский. И позже, уже известным газетным репортером, он часто наезжал на Нижегородскую ярмарку, погружаясь в потаенные уголки «кармана России», забираясь за его подкладку в исследовании пестрых и опасных нравов всероссийского торжища.

Да и сам Чернышевский, сорвавшись в Лондон к Герцену, заодно посетил там оставшийся от Всемирной выставки 1851 года Хрустальный дворец, и, как уже упоминалось, настолько впечатлился этой гигантской оранжерейной по своему духу конструкцией, что описал нечто подобное в снах Веры Павловны из своего знаменитого романа. Любопытно, что ажурные павильоны с хитро устроенными висячими перекрытиями гиперболической геометрии появились в 1896 году в Нижнем Новгороде – для Всероссийской промышленной и художественной выставки их спроектировал Владимир Шухов. Эта новая геометрия в чем-то перекликалась с неевклидовыми построениями ректора Казанского университета математика Лобачевского, а в чем-то шла в параллель сферическим пространствам, подмеченным в Хвалынске на Волге Петровым-Водкиным – не только художником-новатором, но и замечательным хроникером волжского уклада. Его дилогия «Хлыновск» – «Пространство Эвклида» – чарующая проза, где факты собственной биографии, как травы с заливных лугов, замочены в волжской воде:

Рождение на Волге уже указывает на что-то – сразу, с детства устанавливается глаз на природные красоты.

Волжских писателей можно попробовать расставить по ранжиру – так часто и делают. Центральной фигурой обычно становится Горький, но особняком видятся мне еще двое – Короленко и Розанов, которых никак не получается сравнить с Горьким – слишком по-разному отградуированы их шкалы. Вокруг этих трех богатырей – фигуры поменьше, частью полузабытые, – репортеры, этнографы-любители, собиратели икон и, разумеется, заядлые речные путешественники, предпочитающие всем видам перемещения пароходное, что опять-таки мне понятно. Как чай, заваренный трижды, они более бледны по сравнению с Горьким или Розановым, менее «крепки», но местами – весьма хороши. В том числе краеведческой дотошностью и какой-то публицистичной взвинченностью.

Вот, например, Николай Оглоблин, названный в словаре Брокгауза и Ефрона архивистом и писателем. Родился в 1852 году, учился в Киевской духовной академии и археологическом институте, служил в московских архивах, публиковал с собственными комментариями архивные документы XVI–XVIII веков в «Русской старине» и «Журнале Министерства народного просвещения», а также в «Историческом вестнике» и «Русском богатстве». Там же помещал свои путевые впечатления – в 1897‑м он проплыл от Твери до Рыбинска, а затем, почти каждое лето, вновь Волга и новые реки: Кама, Белая, Вятка, Молога, Клязьма, Унжа, Ока, Сухона, Двина… каналы Виртембергской и Мариинской систем.

Оглоблин подробно воспроизводит разговоры на палубе, приводит курьезы, связанные с речной навигацией, дает советы по улучшению судоходства и (пусть не так выпукло, как Короленко) описывает характеры встреченных на водных путях поволжских жителей. У него случаются занятные переклички с Короленко. Так, он познакомился с перевозчиком Тюлиным, героем очерка Короленко из цикла «Река играет», и дал его подробный портрет. Подкупают детальные описания Оглоблина, вроде этого:

Лучшим ходоком по Ветлуге считается «Петр», но мы его не застали и должны были сесть на «Ивана», о котором отзываются ветлужане как о самом чистом и удобном из ветлужских пароходов. Но кроме всего это один из самых старых пароходов: он построен