Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

Радость закончилась в 1918 году. Вот фрагмент из письма Кустодиеву местного учителя Александра Адельфинского:

…я в присутствии понятых производил опись Ваших зданий. Все здания находились в самом ужасном положении: рамы все были украдены, двери украдены, вещей и мебели, конечно, не было, в большом доме стоял самогонный аппарат, где шла выгонка самогона… Вообще, надругательство над Вашим домом было полное. Я, конечно, принял меры к розыску вещей и кое-что нашел с милицией, а именно: 2 шкафа, 7 стульев, 2 табуретки, 8 рам, 6 дверей, 1 стол, 1 скамья, часть петель и крючков, вырванных из окон и дверей. Все эти вещи нашлись у бывшего сторожа Лебедева в сарае. Больше найти ничего не удалось…

Погоревав и понимая, что вернуть дом не удастся, Кустодиевы передали его на нужды волости, дом был перевезен в соседнюю деревню и приспособлен под школу. Ее ученики даже переписывались с Кустодиевым, благодаря за помещение, а школьный учитель предложил дать ей его имя. Однако в начале 1940‑х школа сгорела. В одном из писем Адельфинскому Борис Михайлович писал: «Я прожил в тех местах десять лет и считаю эти годы лучшими из лучших в своей жизни». Сохранилось несколько картин с видом «Терема», но Кустодиев выезжал отсюда на этюды и в Кинешму, и в соседние села. «Русскую Венеру» (1925) художник написал на обороте более ранней (1906) картины «На террасе», запечатлевшей семейное чаепитие в «Тереме» – жена Юлия разливает чай, рядом дети и родственники – сестра Александра с мужем. На столе – самовар, яблоки, сласти. Вдали – березовая роща, уже темная в летних сумерках. Идиллия, что – тогда казалось – будет длиться очень долго…

Как и драматург Островский (живший неподалеку, в Щелыково), Кустодиев обожал волжские бульвары с их панорамными видами. В 1915‑м он писал товарищу: «Сейчас сижу на бульваре в Нижнем – далеко-далеко видны дали на Волгу и Оку с далекими церквями и деревнями». И в следующем письме:

Весь день просидел на берегу на бульваре – оттуда открывается дивный вид на другой луговой берег – верст на сорок; близко – зеленая равнина, луга и кое-где села с белыми церквями и золочеными куполами.

В 1918‑м художник выполнил эскизы декораций к «Грозе» Островского, на одном из них воспроизвел на сводах полуразрушенной церковки многоголового зверя со Страшного суда, подсмотренного им не иначе как в костромской Воскресенской церкви на Дебре, я помню, там точно такой же зверь.

В середине 1920‑х написана «Русская Венера», пожалуй, одна из самых знаменитых его картин. Дочь художника Ирина вспоминала, что, когда позировала отцу, «распускала волосы, выходила после ванны – для картины нужно было тело, разгоряченное после мытья». Русская Венера былинна, она почти упирается макушкой в потолок парной. Если это женственность, то могучая, архаичная, как у каменных скифских баб или у вагнеровских дочерей Рейна. Жар, клубы пара – нет, это не отдых после труда на огороде, это скорее гимн зарождению мира.

На переднем плане – кубик банного мыла с характерными лиловыми разводами. Именно из‑за мыла мы с сокуратором Дмитрием Макаровым поместили большую репродукцию «Русской Венеры» в экспозицию выставки «Сага о Персицах» в нижегородской Галерее 9Б. Ведь выходец из белорусского местечка предприниматель Зелик Персиц на своем заводе «Салолин» в нижегородском Канавине производил – помимо олифы и керосина, вазелина и масел – вот такое мыло. На месте «Салолина» теперь дымит (и иногда чуть пахнет подгоревшим маслом) Нижегородский масложиркомбинат, технологи которого по нашей просьбе и по старому рецепту сварили в лабораторной печи десяток-другой килограммов именно такого, как на картине, в лиловых разводах, мыла – не отличить!

Вообще Канавино (как и соседнее Сормово) с выросшими вокруг Московской железной дороги и вблизи пристаней небольшими поначалу заводиками по производству керосина, осветительного масла, смазочных и парфюмерных масел – как раз характерная для кустодиевских сюжетов среда: окраина города, где живут еще по старинке, крестьянским хозяйством, а работают уже на фабрике, производя как масло для церковных лампад, так и смазку для новомодных швейных машин, и горючее для уличных фонарей, – не отстоявшаяся еще смесь просвещения с домостроем.

Всему этому мы с Дмитрием Макаровым посвятили следующую выставку под названием «Другая индустриализация». Другая, потому что обычно индустриализация связывается в сознании со строительством гигантов – дореволюционных Сормовского или Путиловского заводов, или уже в 1930‑е – Горьковского автозавода, или Сталинградского тракторного. Канавинская индустриализация скромнее по масштабу, однако роль ее весьма велика. Там возникли нефтепереработка и бытовая химия, там появились новые пищевые продукты, предшественники современных майонеза и маргарина. Над всем этим в Канавине работали замечательные химики и предприниматели вроде Виктора Рогозина, организатора промышленного производства нефтяных масел, или Ивана Тер-Акопова, крупнейшего на тот момент инвестора в переработку нефти, привлекшего к строительству первых нефтепроводов в Баку гениального инженера Владимира Шухова.

Еще одна яркая фигура – главный инженер Зелика Персица Моисей Владимирович Вильбушевич, внедривший технологию гидрогенизации жидких растительных жиров, что стало важным технологическим прорывом для начала XX века. Фигура Моисея Вильбушевича показалась нам с Дмитрием Макаровым настолько яркой, что его судьбе мы посвятили отдельную выставку. Точнее, не всей судьбе, а одному фрагменту – паломничеству волжского инженера в Иерусалим. Казалось бы, лишь страница частной биографии, но эта история позволила нам рассказать об удивительных вещах. Ведь с середины XIX века вплоть до Первой мировой в Палестине (тогда это была часть Оттоманской Порты) побывало не менее полумиллиона наших соотечественников, в том числе волжан, главным образом православных паломников, старообрядцев различных толков и, конечно же, иудеев, для которых поездка на родину предков – ни с чем ни сравнимое переживание.

Путешествие в Иерусалим открывало перед странниками целый мир. Для многих это были первая в жизни поездка по железной дороге, первое морское плавание, первый выезд за границу. А кроме всего этого – знакомство с представителями совершенно разных культур двух империй, Российской и Османской, с жителями западных губерний, Урала и Сибири, священнослужителями всевозможных конфессий, ашкеназскими, бухарскими и горскими евреями, татарами и сартами, старообрядцами, протестантами и католиками. «Иерусалимский маршрут» (так мы назвали выставку) для нашего путешественника становился мировоззренческим поиском и во многом менял в итоге как его самого, так и мир вокруг. Музыкой звучат одни только названия портов на Круговой александрийской линии – Константинополь, Триест, Констанца, Смирна, Родос, Яффа… А меню пароходных пассажиров! На завтрак во 2‑м классе «на каждого пассажира полагается: рюмка водки, закуски двух сортов, два блюда горячих, десерт двух сортов, сыр и чашка кофе». Паломникам предлагались экскурсии по святым местам, в путеводителях указывались гостиницы и рестораны, давались расписания и стоимость билетов.

Тульский художник Артем Лоскот на основе всего этого бытового и географического разнообразия изготовил (вместе с Дмитрием Макаровым) комикс «Странствие Моисея Вильбушевича», где перевел в силуэтную графику обворожительную фактуру морского путешествия. Я же отпечатал «книгу художника» «Стамбул-причал», предварительно съездив на четыре дня и четыре ночи в Стамбул, зарисовав с натуры те места и виды, которые мог лицезреть русский путешественник (а в Константинополе он, как правило, делал остановку на день, а то и на два). На эти переведенные в шелкографию акварели я оттиснул чернилами фигуры нижегородцев, взятые с фотографий Максима Дмитриева, подтвердив статистику перемещений волжан на берега Босфора такого рода, с позволения сказать, «документом».

Мир тогда становился связанным, его уже трудно было разделить на отечественный и заграничный или на городской и деревенский.

Так и у Кустодиева – вроде бы крестьянская, народная фактура, а поскребешь – заводское мыло, фабричная ткань, типографская печать цирковой афиши на рекламной тумбе – народившаяся на канавинских болотах индустрия пропитала миазмами капитала старый быт и вековой уклад: пар, уже не банный, а индустриальный, лихорадочно нагнетался в заводские котлы, пока те не рванули в 1917‑м, да так, что разнесли в щепки и ярмарочные балаганы, и столь любимые художником