Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

аукается в Новейшей русской истории, совсем не случайно. Тем более, что Никон – и это уже факт, а не наша авторская фантазия, – возвращаясь из царской опалы с Вологодчины в Москву, именно у Ярославля вымок при переправе через Волгу, простудился, тяжело заболел и умер, прямо тут, у Тутовой горы, в слободе Коровники под Ярославлем, где мы в нашем фильме и положили ему храмостроительное поприще.

И раз речь зашла про Никона, уместно вновь вспомнить Макарьевский монастырь на Волге под Нижним Новгородом, который дал стране целую плеяду богословов и политиков: Стефан Вонифатьев, Иван Неронов, Павел Коломенский. Из келий монастыря вышли архиепископ Сибирский и Тобольский Симеон, митрополит Суздальский Илларион и другой Илларион, митрополит Рязанский. Но прежде всего прославились два земляка и два непримиримых оппонента – Никита Минин (будущий патриарх Никон, творец раскола) и Аввакум Петров, обличитель лукавого царя и один из первых признанных русских писателей. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» содержит не только бытовые детали или описания Сибири (куда он был сослан), но и яркие поэтические строки. Он едва ли не первым стал писать на народном языке, утверждая:

…не позарите просторечию нашему, понеже люблю свой русский природный язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет.

С Аввакумом еще в молодости случился казус: будучи попом в волжском Юрьевце, он настолько увлекся обличением горожан, которые ночами предавались, по его словам, разным шалостям, что был бит, огородами из Юрьевца бежал, добрался до Москвы, жаловался царю на юрьевчан и в итоге был пристроен Алексеем Михайловичем к церковной службе в Кремле. В фильме-пародии «Волжская Венера» мы чуть-чуть поправили протопопа: по нашей версии, жители Юрьевца темными звездными ночами занимались вовсе не венериными забавами, а наблюдали небо, что привело к созданию совершенно оригинальной венероцентричной модели, третьей после геоцентричной Птолемея и гелиоцентричной Коперника.

Юрьевецкий собор, кстати, тоже хранит остатки фресок работы верхневолжской школы, а сам он уцелел, можно сказать, чудом. При запланированном заполнении Горьковского моря Юрьевец ждала горькая участь соседних Пучежа и Васильевой слободы (нынешнего Чкаловска), полностью затопленных. Однако юрьевецкие обитатели посмели обратиться к сталинской власти с предложением: не позволят ли им срыть окрестную гору, чтобы построить защитную дамбу? И сталинская власть, уж непонятно почему, процедуру эту позволила. Гора была срыта, а дамба, ныне превратившись в променад с фонарями, по-прежнему огораживает подгорную часть Юрьевца, где, кроме двух соборов, величавой колокольни, пары церквей и россыпи деревянных домиков, существуют и несколько музеев – архитекторов братьев Весниных, кинорежиссера Андрея Тарковского, жившего в детстве поблизости и затем снявшего здесь «Зеркало». Ну и краеведческого музея, расположенного в краснокирпичной школе с угловой башенкой, – в этой школе учились и Веснины, и Тарковский. Сохранилась и старинная гимназия, где когда-то расположились лагерем «остроумы», приехавшие наблюдать солнечное затмение. Питерская медиа-художница Анна Мартыненко, с которой мы как-то приехали сюда поискать следы той астрономической экспедиции «остроумов», набрала в округе черепков, деревяшек от наличников, жестянок и железяк непонятного назначения – все примерно столетнего возраста – и заставила их зазвучать с помощью миниатюрных электромеханических устройств, постукивающих и поглаживающих по всей этой кухонной археологии, справедливо полагая, что память места может сохраняться и передаваться как раз в самом эфемерном – в звуке. В невидимом потоке, что сродни другому потоку – самой Волге, несущей собственный звук из прошлого в будущее.

Вернемся, однако, к фрескам. Многие из ярославских и костромских изографов со временем стали работать в московской Оружейной палате под руководством ее самого известного мастера, Симона Ушакова. Там их письмо в соответствии с духом времени измельчало, закудрявилось завитками, фигуры стали манерны, фоны узорчаты – и в таком виде вся эта красочность вернулась на Волгу, точнее в городки и села поблизости от Волги – в Мстеру, Вязники, Палех, Холуй, где местные жители, будучи не в силах прокормить себя и свои семьи на бедных землях хлебопашеством, взялись за изготовление небольших и недорогих иконок – в избу, в дорогу, в часовню или на крест на погосте. В итоге все это превратилось в промысел с характерным для промысла разделением труда: кто-то в большой крестьянской семье делал грифелем рисунок, кто-то малевал лошадок, а кто-то – изящные ручки и ножки в сафьяновых сапожках. Один заполнял стилизованными ветвями и бутонами плащи и попоны, ну а другой кудрявил ивы и вербы по берегам ручьев с помеченными белилами бликами волн и черточками уточек.

А за Волгой возник свой промысел – городецкая роспись на прялках, а также на сундуках (это уже в Лыскове) и на разной утвари (Хохлома). Там исходными образцами стали, по-видимому, рукописные церковные книги и лубки бежавших сюда из Центральной России староверов. Городецкая роспись была светской, изображались барышни и кавалеры, конные экипажи, паромы, причалы и пароходы – Волга же под боком, – а также рисовались застолья, пиры, свадьбы, загородные прогулки, парады и иногда сражения.

В 1920‑х художникам ивановских сел пришлось перелицовывать традиционные для них иконные сюжеты на новый лад. Так, на лаковых крышках шкатулок появились тракторы и механические молотилки, в небе с кудрявыми иконными облаками повисли краснозвездные самолеты и дирижабли, а апостолы и архангелы примерили тужурки трактористов и кожанки летчиков.

В Городце же «праздничный выезд чиновника» сменился сюжетом «колхозная семья за чтением Конституции» – или вот панно из тех же 1930‑х под названием «Жить стало лучше», где семья собралась за круглым столом, а ее глава меняет пластинку на патефоне – не иначе как марш на гимн. Сталинский лозунг на кумачовой ленте протянут над окнами, на подоконниках – старорежимные герани, между окон, правда, уж не икона, а зимний пейзаж с двумя березами.

Трактора и сенокосилки давались изографам не очень ладно, вскоре они нашли другую ниву – русские сказки, все эти царевны с богатырями, пушкинские царь Салтан и Черномор, а потом, покрутившись вокруг Китежей и берендеев, уже в 1970‑е, городецкие мастера вернулись к пряхам и гармонистам, прогулкам по Волге барышни под зонтиком и кавалера на веслах – тот в фетровой шляпе, с цветком в петлице полосатого пиджачка.

Волга к тому моменту стала совсем другой, под Городцом построили плотину, разлившееся горе-море затопило Пучеж и Василеву слободу, села поменьше, пристани, кладбища, луга и пажити. Жизненный уклад в очередной раз сменился, не нужны были покупателям ни кустарные Николы-угодники, ни усатые красноармейцы с саблями на лошадках от Флора и Лавра, ни трактора с аэропланами. Правда, в Городце и Мстере, в Холуе и Палехе, словом, везде появились музеи соответствующей росписи, стали выходить красочные книги-антологии. С одного из таких изданий я и сканировал фигурки в свой альбом ручной печати «Анти-каскад», тогда же устроил в городе Иванове (на ивановской земле расположены и Холуй, и Палех, а Мстера по соседству, во Владимирской губернии) одноименную выставку.

Центр стены выставочного зала занял авторский книжный шкаф, стилизованный под конец XIX века, в нем были выставлены книги (посетители могли их листать), которые имеют какое-то, порой весьма отдаленное, но, по мнению автора, несомненное отношение к теме гидротехнического преобразования Волги. От трактатов Дюрера с измерительными сетками до старых волжских путеводителей с таблицами тарифов, от панорам судостроительных заводов до «Словаря рыбаков Волго-Каспия».

Зритель может задуматься о судьбе Волги, глядя на поставленные в книжный шкаф старинные барометр, метроном и глобус Марса. Отобраны эти объекты не случайно. Ведь на Марсе астрономы начала XIX века искали и находили каналы, столь же грандиозные, как и те, что появились во второй половине века ХХ на Волге.

Кстати, одна из выставленных в шкафу авторских книг – «Каналы Марса», где я как раз сочинял судьбу увлеченного Марсом волжского астронома-любителя Ильи Страфиевского, «реконструировав» его наблюдения на основе разнообразной архивной графики и собственных графических фантазий.

Метроном – символ времени, его неумолимого ритма, а барометр – фиксатор колебаний погоды, а значит, и климата.