Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

*

Ахмед прошел много кишлаков, но нигде не мог найти работы. Время изменилось. В каждом кишлаке, едва он появлялся у ворот богатой курганчи, перед ним закрывали двери. Ахмед терял последнюю надежду на работу, но шагал все дальше и дальше. В Фергане совершилось для него непонятное „злое“ дело: русские воевали с русскими, узбеки с узбеками, как в великой кровной мести. Земля сохла. В полях не было видно ни белоснежного пушистого хлопка, ни рыжей кукурузы. По кишлакам хозяином гуляла нужда.

Ахмед ушел в горы.

Но и в горах гудели камни, свистели пули, носилась смерть.

Он остановился в незнакомом кишлаке. В ту же ночь черными ястребами ворвались басмачи. Ночную тишину рванули выстрелы, крики, топот, стоны, плач и визг. За кишлаком точно шакалы выли собаки. Где-то огонь пожирал дом и красные языки, с черными кольцами дыма, лизали темное небо. Ахмед бросился в горы. Он быстро бежал, но в ушах все еще лопались дикие крики басмачей. И вдруг за его спиной, брызжа пеной изо рта, появилась лошадь. Басмач что-то выкрикнул и рванул коня на дыбы. Ахмед, обессиленный, остановился и, повернувшись, увидел перед собой лошадиную морду, а рядом — искаженное злобой лицо Темира Эрки. Злые глаза басмача сверкнули огоньком, и поднятая рука взметнула кривой клинок. В лицо Ахмеда ударила молния, разорвалась искрами, рассыпалась в глазах. Он почувствовал режущую боль. Падая, он уже не слышал ни крика, ни топота погони, ни брани бывшего хозяина.

*

Утром в кишлак пришел партизанский отряд — краснопалочники. Они собрали и отправили раненых в город. Среди тяжело раненых был и истекающий кровью Ахмед. В больнице Ахмед медленно поправляется. Врачи спасают его жизнь, но не могут спасти руки и Ахмед выходит из больницы инвалидом — вместо левой руки торчит неудобный обрубок.

И вновь у Ахмеда дни скитаний, несчастья и надежд. Они тянутся черной вереницей… — А, стоит ли о них говорить?

*

Ахмед бросает косой взгляд на агронома и протягивает руку к чилиму. Агроном Антипин молча записывает что-то в блокнот. Ахмед, наклонившись, булькает частым глухим кашлем и, подняв покрасневшее лицо, продолжает рассказ:

В Фергану он вернулся недавно. Его здесь мало кто знает. Русский спрашивает: „Почему не в колхозе?“ В колхозе он был, ко больше туда ни за что не пойдет! В колхоз человек худой, ай-ай, шибко худой! — Однажды, твердо решившись, Ахмед заходит в правление колхоза записаться и, войдя к председателю, не верит своим глазам: за столом, покрытым красной скатертью, сидит Темир Эрки. В нем почти ничего не изменилось. Только лицо чисто выбрито, но в глазах лучатся те же хитрые, злые искорки. Он окидывает Ахмеда презрительным взглядом и, не узнав, сердито кричит:

— Иди, иди, нам инвалидов не надо.

Ахмед тихо выходит, боясь проронить слово. Он больше туда не пойдет — там его кровный, злейший враг. Ахмед кашляет и прерывает рассказ. Он чувствует, от излишнего накура и волнения, тошноту, головокружение и впадает в глубокое забытье.

…Перед ним появляется гневное лицо Темира Эрки — его глаза мечут в Ахмеда огненные искры… Эрки приближается к нему. В правой руке блестит кинжал… Вдруг Эрки кричит: — Если расскажешь — убью! — и бросается к Ахмеду…

Ахмед стонет, вздрогнув, ударяется головой о шалаш и открывает испуганные глаза. Агронома в шалаше нет. Солнце скользит за горизонт и от виноградников плывут по траве длинные, лохматые тени… Ахмед, вспомнив сон, вздрагивает. — А ведь он обо всем рассказал сейчас этому молодому агроному… Ай-ай-ай… что же будет? — Ахмеду становится страшно. Он хочет снова забыться и протягивает дрожащую руку к чилиму…

4

Сегодня кишлак притих — не поет арбакеш, не скрипит арба, не бежит за ней рой ребятишек. Тишина. Только изредка, где-то захлопнется дверь, к хозяину войдет сосед. Он сообщит ему важную весть: „Ночью арестован председатель колхоза Темир Эрки“.

Слышатся возгласы удивления и хозяин испуганно просит сказать: — Кем? За что? — Тогда, наклонясь к уху хозяина, гость быстро говорит: — Темир Эрки басмач, он декхан того, — проводит по шее рукой и добавляет, — его открыли властям агроном и Ахмед.

Хозяин щелкнет языком — не то от удивления, не то от тайной радости — и хочет что-то спросить, но гость уже сделал прощальный жест и быстро направляется к двери.

Эта новость облетает весь кишлак. Теперь на улицах только и говорят о том, что Темир — бывший бай и басмач — не будет больше грозой и властью колхоза. Говорят о Темире всё, что знают.

Ребятишки на улице заняты новой игрой — в „басмачей и аскеров“. Иногда камень, „снаряд“ нападающих, разбивая окно, врывается в чей-либо дом. — Дззинь… зинь… — звенит разбитое стекло, и тотчас же в окно высовывается испуганное лицо хозяйки. Она визгливо и гневно кричит вслед ребятишкам. И долго еще вертится в окне, а затем исчезает.

*

Под вечер сюда стекаются с полей декхане, чтобы после работы выпить пиалу душистого крепкого чал, поговорить, отдохнуть. Так и сегодня — чайхана переполнена. Молодой узбек веселит собравшихся. Медленно перебирая струны дутора, тихим, грудным голосом вытягивает он тягучую песню. Его голова в пестрой, как крыло воробья, тюбетейке покачивается в такт песне.

Вокруг кольцом сомкнулись декхане. Они держат в руках маленькие пиалы и внимательно слушают. А в углу чайханы старик Мурзабай что-то говорит собравшимся. Ему недоверчиво качают головами. Но его голос растет и, точно из трубы, гудит по чайхане:

— Лгут трусы, лжет грязный мерзавец Ахмед! Темир Эрки такой же, как все мы. — Мурзабай щурит на сидящих хитрые глаза и, довольный, проводит рукой по животу. Его крупное румяное лицо серебрится искрами пота. Сидящие в чайхане думают — их головы угрюмо поникли. Вдруг дверь чайханы широко распахнулась. В комнату входит Ахмед. Он идет в угол чайханы и зовет хозяина. — Хоп! — отвечает молодой, проворный чайханщик и, быстро подойдя, ставит перед Ахмедом чайник и пиалу. Ахмед бывает здесь очень редко. Он не любит шума, веселья и боится неожиданных встреч. Но сейчас все обращают внимание на него. К нему придвигаются любопытные. Рядом присаживается Мурзабай и вкрадчиво говорит:

— Счастливый час, счастливый вечер; Ахмед! Как бахчи? Здорова ли скотина?

Ахмед обводит всех уставшим взглядом и видит на лицах скрытое любопытство. Он останавливает взгляд на Мурзабае, на его крупном скуластом лице и спрашивает себя — чего хочет от меня этот хитрый шакал? И вдруг Ахмед быстро вспоминает: когда то — давно, давно — он шел ночью с бахчей и, услышав скрип колес,