Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

затаив любопытство, прилег. В темноте около него показался человек. Ахмед тогда же узнал в нем Мурзабая. Но за ним кто-то ехал с нагруженной мешками арбой и колеса тихо, предательски скрипели. Мурзабай ругался, торопил арбакеша и, волнуясь, то забегал вперед, то возвращался к медленно ползущей арбе. Ахмед незаметно пошел за ним до кишлака и, когда арба свернула к дому председателя, он на миг остановился, уловив мелькнувшую догадку: Темир Эрки и Мурзабай выкрали пшеницу с колхозного гумна.

В Ахмеде накипает злость. Он смотрит в упор на Мурзабая и срывающимся голосом бросает:

— Твою родню, Мурзабай, судить будут!

Мурзабай краснеет, сжимает челюсти, на шее вздуваются синие нити вен и он быстро говорит:

— Мусульмане братья друг другу, Ахмед. Зачем говоришь так? Зачем сеешь на земле обиду и зло? Над нами, Ахмед, Аллах!

— Аллаху не верят даже мальчишки! — отвечает твердо и громко Ахмед.

— Ой, ой, ой! — визжит Мурзабай, махая на Ахмеда руками.

— Смотрите, смотрите на него, неверного! Он оскорбил великого Аллаха!..

Мурзабай быстро вскакивает, его обвисший живот дрожит, и полы халата взметаются, как крылья, а лицо делается красным, надутым и злым. Чайхана оживает, звенит посуда, встают люди, что-то кричат, машут руками, Ахмед поднимается, его глаза блестят и единственная правая рука судорожно сжимает кулак. Ему хочется броситься на жирного Мурзабая.

— Смотрите, смотрите, — кричит, отбегая назад, Мурзабай. — Этот неверный клянет мусульман! Да убьет, покарает его Аллах! Растаскают неверное тело шакалы!

Но Ахмед смело оглядывает вытянутые лица людей:

— Декхане! Темир Эрки бай и басмач, а кто Мурзабай? Разве вы не видите, что у него под белым халатом черная душа? Спросите его, где он был раньше, не с Темиром ли?

Ахмед хочет найти Мурзабая, но его в чайхане уже нет. Люди волнуются… По комнате плывет многоголосый шум. Ахмед видит, что его слова всколыхнули толпу. Он хочет говорить обо всем, что накипело в его одинокой, уставшей душе, но, чувствуя, как кто-то проводит по его спине рукой, быстро поворачивается. Перед ним стоит бригадир Алим.

— Ой, Ахмед, молодец! — здорово ты сказал… Так и надо, только, — он наклоняется ближе и шепчет, — приди завтра в аулсовет, а сейчас уходи! Мурзабай не прощает обиду. Смотри, берегись, будь осторожен!..

Ахмед, соглашаясь, молча кивает Алиму и выходит во двор. На улице ночь. Густая темнота шерстью закрывает небо. Кишлак притаился, точно запрятал тревогу. В воздухе духота. Ахмед слышит, как рядом журчит, переливаясь широкий арык. Хочется пить. Он идет к арыку. Вдруг за спиной вырастает громадная тень и тихо движется за ним.

Ахмед, наклоняясь, опускает руку в холодный поток.

И тут на Ахмеда обрушивается тяжелое, черное. Он хочет кричать, но только хрипит, и кажется, что скользит, скользит куда-то в глубокую пропасть. Ветер относит человеческий стон в степь.

5

Больной открывает глаза и видит склонившееся над собой знакомое лицо. — Но чье? — Он хочет поднять голову.

— Лежи, Ахмед. Тебе не нужно вставать. Ты ведь без памяти второй уже день.

Ахмед узнает агронома.

— Но где же я? — размышляет Ахмед. — Почему на голове холодная повязка?

Ахмед, закрыв глаза, напрягает память. Припоминает ночь, журчащий ручей, и, вспомнив все, широко открывает глаза. Глухим, тревожным голосом спрашивает:

— А где Эрки и Мурзабай?

Агроном улыбается и, наклоняясь, тихо говорит:

— Эрки и Мурзабай — за решёткой. Они — наши враги. Им не пройдет и твоя кровь. Суд их не будет щадить! А ты, Ахмед, — голос становится мягким и ровным, — за себя не бойся. Ты наш, и советская власть за тебя! А теперь только спи… Спи и поправляйся.

Ахмед слышит и жадно вбирает эти слова. Они, как свежая, холодная вода, утоляют его жажду.

Ахмед желает подняться, спросить агронома, но слабо стонет, почувствовав боль. Агроном встает и, положив широкую ладонь на его грудь, говорит:

— Ахмед, лежи спокойно! Ты нам дорог. Колхоз ждет тебя.

Ахмед чувствует, как рука агронома, наполненная нежной теплотой, поправляет бинт. Сердце у Ахмеда больно и радостно бьется в груди. Он, улыбнувшись, крепко сжимает руку агронома.

Иосиф Ливертовский

СТИХИ

НОЧЬ НА ИРТЫШЕ

Капитану Виктору Вронскому

Почему мне сегодня не спится

У раздутого ветром костра?

Я увидел проклятую птицу

На высокой сосне вчера.

Круглоглазая странница эта

Куковала в сосновом бору.

Есть в народе такая примета,

Что увидеть ее — не к добру.

Но меня ничего не волнует,

Не пугает меня старина

Много сказок на свете бытует

И примета живет не одна.

Разве можно во сне затеряться,

Если берег встает крутизной,

Если сосны на нем толпятся

И шумят за моею спиной?

Я лежу на песке хрустящем,

Чуть колышется бархат реки.

Там, за острова темною чащей,

Появляются чаще и чаще

Парохода ночного свистки.

А Иртыш неустанно рокочет,

Струи тихие на берег льет.

Как прекрасна романтика ночи.

Величайшая строгость ее!

Я теперь не закрою ресницы,

Пролежу на песке до утра.

Пусть сегодня мне ночью не спится

У раздутого ветром костра!

БУРЕЛОМ

Сквозь навес ветвей сплетений

Клочья синие видны.

На земле косые тени

От сосны и до сосны.

Меж тенями солнца щелки,

Словно беличьи хвосты.

Бурый ствол, кустарник мелкий,

Непролазные кусты.

Вот они стоят ежами

И не дрогнут предо мной.

Сучья, хвоя под ногами,

Непроглядный бор густой.

Старых сосен нет огромней

Ветром сломанных в пути.

В этом диком буреломе

Ни проехать, ни пройти.

«Я люблю, сменив костюм рабочий…»

Я люблю, сменив костюм рабочий,

Одеваться бело и легко.

Золотой закат июльской ночи

От меня совсем недалеко.

Широко распахивая ворот,

Я смотрю, как тихо над водой —

Камышами длинными распорот —

Выплывает месяц огневой.

Я смотрю, как розовой стрелою

Упадают звезды иногда.

Папироса, брошенная мною,

Тоже как падучая звезда.

И, пока садится месяц в рощу,

Расплавляя лиственниц верхи,

Темносиней, бархатною ночью

Я пою друзьям мои стихи.

Борис Васильев

ТУЧА

Стихи

Орудийным