Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Сеть была засажена зеленоватыми верткими щуками, скользкими налимами и красавцами-окунями. Анисья не спеша вынимала рыбу из ячей. Мешок быстро заполнялся. Изредка Анисья оставляла работу, чтобы погреть замерзшие мокрые руки. Сеть уже подходила к концу, как с мыса донесся слабый взлай собаки. Анисья вздрогнула. Неужели Лева вернулся? Тревожно сжалось сердце. Она торопливо закончила просмотр сети и, взвалив на себя тяжелый мешок с рыбой, чуть не бегом направилась домой. Ноги вязли в рыхлом снегу. Мешок с рыбой мешал итти. Поднявшись на мыс, она увидела избушку и единственную лыжницу Левы от нее в тайгу. Анисья облегченно перевела дыхание. Но чем ближе она подходила к дому, тем все сильнее поднималась в ней тревога — около лыжницы шел тройной собачий след: Лева, несомненно, возвращался в избушку. Предчувствие непоправимого несчастья к мнем обрушилось на нее. Она бросила мешок на полдороге и, разметывая ногами снег, подбежала к избушке. Дверь была приоткрыта… Анисья стремительно ворвалась внутрь.

…Стены и потолок посверкивали серебристым инеем. Девочка была еще жива. По сморщенному, синему от холода личику текли недетские слезы, из открытого рта вылетал чуть слышный хрип. Обезумевшая Анисья рванула с себя совик и, разорвав сарафан, прижала холодное тельце дочери к своему разгоряченному бегом телу. Девочка закатывала глаза и хрипела все тише и тише. Анисья дышала на нее, терла ладонями завертывала ее в тряпки, вновь развертывала, в великом горе не зная, как спасти умирающую дочь. А девочка все беспомощнее закидывала голову и дыхание ее уже прерывалось…

Лева застал Анисью молчаливо сидящей на постели, в холодной избе. На руках у нее лежало голенькое, безжизненное тельце дочери. В разрыве сарафана осиротевшая грудь синела от холода и непрошедших еще кровоподтеков. Глаза ее были страшны и Лева ничего не сказал ей ни о брошенном в снегу мешке с рыбой, ни о холоде в избе.

14

Девочку закопали под молодой сосенкой, в глубине мыса. Анисья долго стояла над маленьким холмиком из мерзлых комьев земли, перемешанных с грязным снегом. Ее широкая спина согнулась, сильные плечи сникли. Она опять осталась одна. Около нее уже никогда не будет этого мягкого, беспомощного, требующего ее защиты, тельца. К ней не потянутся уже слабенькие ручонки за лаской, и желтенькое личико не прогримасничает улыбкой в ответ на материнскую теплоту… С ветвей сосенки срывались пушистые комочки снега и медленно падал и на плечи и спину Анисьи.

Лева неслышно подошел сзади.

— Чего встала! — грубо сказал он. — Иди, корова телиться собралась.

Анисья медленно подняла голову. Глаза Левы казались ослепительно синими от нависших рыжих бровей и белого снега поляны…

— Иди, говорю!..

Анисья, не шевелясь, смотрела ка Леву. Глаза его начали светлеть от злости…

— Ну! — он поднял руку… Громадные ладони, сжимающие тельце дочери, полуоткрытая дверь избушки, синее от холода личико девочки вихрем пронеслись в памяти Анисьи. Крутая волна горя и внезапно вспыхнувшей ярости вдруг подняла ее и обрушила на Леву. Он упал, не удержавшись на ногах, от неожиданного толчка. Анисья навалилась на него всем телом, рванула его волосы, глубоко процарапала висок и щеку и, не помня себя, принялась яростно бить, кусать и царапать Леву. Вся боль, все обиды, все побои, которые она переносила с детства, свое неутешное горе она вымещала на этом квадратном рыжем человеке, погубившем ее дочь. Лева извивался от боли. Из оскаленного рта вылетало дикое рычание, глаза помутнели в звериной злобе и страх перед непонятной ему смелостью Анисьи. Он знал силу богатства, власти, кулака, но нападение жены было непостижимо: за ним таилось что-то новое, неизвестное Леве. Этот страх мешал ему осилить Анисью. Яростно вцепившись друг в друга, они катались около могильного холма, взметывая комья земли и снега. Сопротивление Левы становилось все слабее. Анисья, запустив пальцы в рыжие волосы Левы, колотила его голову о мерзлые комки земли. Удар в висок оглушил его. Анисья продолжала бить неподвижное тело…

Тяжело дыша, она поднялась на ноги. Разорванный до пояса совик лохмотьями висел на груди. Лицо было в ссадинах и кровоподтеках, волосы спутанно падали на плечи. В стиснутых пальцах рыжели вырванные волосы Левы. Он лежал навзничь, головой у могильного холма. С лица медленно капала кровь, жадно впитываемая грязным снегом. В огненной всклокоченной бороде запутался окровавленный снег. На белой, в рыжих веснушках, шее краснели царапины и укусы.

Анисья невидяще перешагнула через неподвижного Леву и, увязая в снегу, пошла меж безмолвных стволов лиственниц вглубь тайги. Скорбные глаза ее были широко открыты и устремлены куда-то вдаль. Истерзанные руки порывисто перебирали лохмотья совика. Шатаясь, падая в снег, снова поднимаясь, брела она по таежным сугробам, сама не зная куда, лишь бы дальше от этого проклятого места, от жадно отверстых окон нового дома, от полумертвого человека на могильном холме ее девочки, человека, который так безжалостно отнял у нее радость и любовь…

Вслед ей затихающе мычала корова.

Омск,

1937—1938.

Александр Нестеров

СТИХИ

ГОРНЫЙ ПОХОД

Знойная и душная пора,

Под ногой — кремнистая тропинка,

Наверху — небес густая синька,

Впереди — высокая гора.

Вспухла жилками тяжелая рука,

Пот катит, дорога далека.

        Крепости с развалинами башен

        Остаются глубоко внизу.

        Ровной зеленью видны отрезки пашен,

        Лес в ущельи — облаком в грозу.

        Бьется жилка где-то у виска,

        Душен зной, дорога высока.

В этом зное как-то сжались тени…

Глубоко дышу, туманятся глаза,

Тяжело сгибаются колени,

На рубашке — соли полоса.

Кажется, недвижимые скалы

Дышат зноем тяжело, устало.

        Но иду, иду я до вершины,

        Хорошо с нее мне увидать

        Горы, лес, глубокие долины,

        На опушках спящие стада.

        Я дышу свободно. Нараспашку

        Воротник. И думаю тогда:

        Мне не знать бы мира никогда,

        Если б на моей фуражке

        Не светилась красная звезда.

САКАРТВЕЛО

Я помню: высокие горы, в ущельях потоки, зеленые склоны и сахли,

Утра розовели восходом, ветра голубые цветами нагорными пахли.

Шумели сады, как любовные песни, как горные речки, вихрилися пляски,

А вечером лунным, присев у костра на опушке, я слушал чудесные сказки.

Крестьянин уже убеленный годами, но крепкий трудами, как корни чинары,

Рассказывал нам про былое Кавказа, где прежде шумели людские пожары.

И девушка рядом, налитая юностью, точно весенняя яблоня соком,

Меня