Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

старчески сухой и дряблой кожи, увядшие сизые губы под зеленоватыми усами и темные ямы беззубых ртов. Седые бороды розовели. Черные совики с накинутыми на голову капюшонами делали стариков похожими на смиренных иноков. Но, когда их равнодушные взгляды отрывались от реки и обегали хоровод — кончались душеспасительные беседы. В выцветших глазах вспыхивали отблески прошедших лет, поднимались угасшие желания и старики начинали злословить. Они яростно плевались, глядя на куцые „немецкие“ пиджаки парней, завезенные в Онуфриев скит Воскобоевым. — „Тьфу! Срам прикрыть нечем!“ — сплетничали, а потом вспоминали свое время, когда не было „такого блуда“, и говорили о близком антихристе.

Зачинщицей игр и песен была неугомонная Пелагея Лепехина, дочь мастерицы Анны. Ее чистый и высокий голос протяжно выводил печальный мотив старинной песни о „серой утице“ и „ясном соколе“, но большелобое лицо было лукаво, и синие глаза смешливо блестели — меж делом затеяла она веселую забаву, втолкнув в круг приказчика Иону вместе с дочкой Онуфрия Степанидой.

Иона ходил внутри хоровода, распахнув пиджак, выставив вперед грудь в бархатном жилете. Поперек ее поблескивала крупная цепочка фальшивого серебра. Ворот ярко-розовой, в ядовито-синюю крапинку, рубахи подпирал красное широкое лицо. На узких, ослепительно вычищенных сапогах сияли новенькие галоши — предмет зависти всех щеголей Онуфриева скита, — в их глянце, как в зеркале, мелькали краски сарафанов и голубое небо.

Передним „серой утицей“ плыла Степанида, шурша тремя сарафанами, надетыми один поверх другого. Богатая невеста, она меньше чем в трех сарафанах не выходила на игрища, а по большим праздникам надевала и до пяти. „Ясный сокол“ топтался на тонких ногах, норовя схватить ее. Это ему не удавалось. Степанида, маняще поводила плечами, с обещанием взглядывала на Иону, но, как только он растопыривал руки, чтобы схватить ее, она лукаво ускользала. Иона силился быть равнодушным и криво улыбался из-за своих неудач, но уловки Степаниды и веселые смешки хоровода раздражали его — потное лицо Ионы постепенно становилось злым. Особенно сердили лукавые глаза Пелагеи — Иона угадывал в ней зачинщицу этой, позорящей его забавы. И он злобно взглядывал на нее, готовый при случае жестоко отмстить. Кончилась бы Пелагеина затея тем, что, когда по песне „ясный сокол“ хватает „серую утицу“, хоровод со смехом разбежался бы, оставив Иону одного. Но доиграть хоровод не удалось, — с мыска, где ребятишки играли в шарик, послышались крики: „Едут! Едут!“

В это ранне-весеннее время лодка на реке была событием. Хоровод смешался. Все поспешили на мысок. Иона схватил Степаниду, она оттолкнула его разгоряченное лицо, успокаивающе шепнула: „Потом, за амбарами“, — и убежала вслед за остальными. Старики оставили свои разговоры и, не по возрасту любопытные, черной стаей двинулись к реке. Из домов, услышав крики, торопливо повыскакивали мужики и бабы. На реке собралась почти вся деревня — приезд нового человека после весенней распутицы означал новости, разговоры на целый месяц.

Онуфрий последним вышел на свое высокое крыльцо, глянул на реку, заслонив ладонью солнце, крикнул сыновьям, чтобы они не мешкали, и степенно отправился к мыску по опустевшему берегу.

7

Солнце катилось над самой рекой и его отблески мешали рассмотреть приближающуюся лодку. Она пересекала реку. Было видно, что в ней сидят трое. В толпе послышалась голос:

— Ктой-то незнаемый бежит. Однако, Васька Лепехин с промысла.

— Нет, паря, у Васьки-от лодка стрельна, а эта рыбацка.

Только когда лодка подошла совсем близко к берегу, в ее пассажирах различили рыбака Моисея и дочь его Анисью. Третий сидел на веслах. Его квадратная спина равномерно наклонялась, когда он заносил весла, а потом медленно откидывалась назад. Весла гнулись, сукно черного совика, обтягивая спину, вырисовывало мощные мускулы плеч и лопаток. Под лодкой журчала вода.

— Здоров! — заметил кто-то.

Нос лодки был загружен и закрыт оленьими шкурами. Онуфрий вышел из толпы и встал на красноватом песке берега, готовясь первым принять незнакомого охотника. Иона, хитро посмеиваясь, остался в стороне — он-то знал, кто это едет!

Сидевший на веслах повернулся к берегу, высматривая место для причала. Рыжая борода, пронизанная закатными лучами, вспыхнула, как пламя. В толпе ахнули: „Лева!“

Онуфрий выругался.

— Чего не видали?! — крикнул он на сыновей и, круто повернув, пошел обратно в деревню. Белоголовый Данька — внук — отлетел в сторону, получив жестокий подзатыльник. За Онуфрием потянулись сыновья и большая часть деревни. Степанида осталась.

Иона подхватил ткнувшуюся в берег лодку и первый приветствовал Леву:

— Левонтий Феоктистыч! Наше вам. Пожалте-с!

Глаза его, сближенные к переносице, — что казалось очень странным на широком лице — пытливо обежали груз лодки.

Лева не спеша вышел на берег. Не глядя на приказчика и не отвечая ему на приветствие, подтянул лодку, и только тогда повернулся к небольшой кучке людей, продолжавшей с любопытством и шушуканьем смотреть на Леву, о котором ходили слухи, что он сгинул в лесах.

Более года Лева не видел однодеревенцев. Грузный, широкий, плотно вцепившись короткими ногами в песок, он стоял перед ними, холодно поблескивая голубыми глазами. Вдали еще был виден народ, расходившийся по домам. Около молельни снова зачинался хоровод. Взгляд Левы поймал согнутую спину Онуфрия, дюжие плечи его сыновей, поднимавшихся на высокое крыльцо с резными столбиками. Лева скривил губы и повернулся обратно к лодке, не отвечая на приветствия и нерешительные вопросы однодеревенцев. Среди них шелестом пролетел обиженный говор. Кучка на берегу быстро растаяла. Степанида побежала рассказывать отцу о виденном. С Левой остался один Иона. Он чуял хорошую наживу, но Лева упорно молчал, не отвечая на его вопросы. Молчала и Анисья. Один Моисей был рад случаю поговорить, но, боясь Левы, болтал о своих делах, не интересных приказчику.

По деревне поползли слухи, что Лева приехал в Онуфриев скит за каким-то страшным делом. Вспоминали, как Онуфрий ограбил Леву и выгнал его из деревни. И, хотя Лева был нелюб однодеревенцам своим неслыханно-тяжелым проступком и неприветливой дикостью, многие с затаенной надеждой ждали, что предпримет Лева.

Онуфрий тоже встревожился. Он не спал всю ночь и часто выходил на крыльцо — посмотреть на мысок, где остановился Лева. Ночи были уже солнечными, и он ясно видел в прозрачном холодном воздухе синий дымок костра на берегу около лодки и рядом с ним три спящих фигуры. Это успокаивало.

8

В тесной избе Пармена Аввакумова было гнетуще тихо. Авдотья починяла сеть, низко склонив голову над ячеями; ее руки ходили торопливо, нитки часто рвались. Двое ребят — мальчик лет семи и девочка погодка — притихли на печке, изредка пугливо выглядывая из-за серой небеленой трубы на хмурого отца и склоненную мать.

Как ни поворачивал Пармен, а без продажи не обойтись: сети обветшали, муки в голбце — кошачьи слезы,