Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Гогочущие стаи ленных гусей черными пятнами покрывали ее плесы. В таежных прогалинах вели яростные бои за самок дикие олени. На песках бесновались в любовных играх и сраженьях медведи. Снова тянулись над Ош-ягой нескончаемые караваны разноголосой птичьей орды, кочующей к теплу. И, когда после тусклых осенних дождей мороз сковывал воды, а таежные чащи укрывались песцовой шубой пухлых снегов, Ош-яга надолго затихала. Только жестокие пурги тревожили крепкий сон реки, да в крутые морозы бредовым стоном разносился по тайте треск лопающихся деревьев. В лесу бесшумно хозяйничали рыси, коварно нападая на сохатых, бродили неугомонные россомахи, мышковали горностаи и лисы, и снег то там, то здесь оседал багровыми пятнами.

Человека на Ош-яге не было. Кочевые ненцы обходили ее: по их поверьям на Ош-яге — Медвежьей реке — обитал самый сильный и свирепый медведь — „царь-медведь“ — и тревожить его было опасно. Не заглядывали туда и русские купцы: без ненцев там не было добычи. А русские охотники из раскольничьей деревни Онуфриев скит, ближайшей к Ош-яге, имели промысловые угодья в стороне от нее и лишь изредка заходили в ее низовья… Так, без вмешательства дерзкой руки человека, жила Ош-яга по извечным, первобытным законам…

Такую реку и разыскивал Лева.

Он проплыл на легком челноке-обласе до верховьев Ош-яги — далеких тундровых озер, и, вернувшись в тайгу, выбрал место для поселения. Это был высокий мыс, поросший лиственницей.

Лева долго стоял над тихой рекой. Огибая мыс, она терялась в мглистой синеве лесов. Багровый шар солнца медленно катился над фиолетовой тайгой. В зеркальной глади реки висели перевернутые берега. Грузная фигура Левы угрюмым квадратом чернела на фоне вечернего неба. Огненная борода его дерзко торчала поверх совика. Обветренные сильные ноздри были напряжены. Совиным немигающим взглядом окидывал он тихую реку и спокойные леса над ней. Вожделения и страсти, так долго подавляемые, постепенно всплывали в Леве. Один, наконец, один! Люди не будут мешать ему, а потом… — огромные кисти Левы сжались в узловатые кулаки — потом он будет сильнее их… Безудержное желание стать полновластным хозяином Ош-яги, ее неисчислимых богатств, росло в нем. Таежное спокойствие казалось хитрым замыслом притаившегося противника. В непроходимых лесных чащах, в темных водах Ош-яги, в каждом таежном звере он чувствовал своих врагов, с которыми придется яростно бороться за обладание сокровищами… Глухая враждебность к этой красавице-реке, величественным лесам, полным жизни, охватила его.

Сурово сдвинув косматые брови над потемневшими глазами, Лева резко повернулся от реки и шагнул к деревьям на мысу. У могучей лиственницы он остановился, оценил взглядом высоту и добротность дерева, вынул из-за пояса топор, и, расставив короткие сильные ноги, с размаху всадил его в замшелую кору. Частые удары топора взбудоражили лесную тишь. На бурый покров прошлогодней хвои полетели желтые смолистые щепки…

Гул от падения дерева разнесся по тайге, как тревожная весть. Молодой олень оторвался от ручья, и, дико поведя синим глазом, одним прыжком скрылся меж деревьев; медведица-мать недовольно зарычала, дала шлепок неловкому пестуну, и торопливо повела свое семейство вглубь таежной чащи. Ореховки хрипло трещали над головой Левы. Сплетница-сойка на всю тайгу кричала о неведомой опасности.

Зиму Лева прожил один в дымной охотничьей избушке, которую выстроил в глубине мыса. Промысел шел хорошо, и в Леве разгоралась неутолимая жадность. Он без устали рыскал по таежным снегам, беспощадно уничтожая живое. Тайга на каждом шагу ставила ему препятствия, за каждым деревом готовила опасности. Он неделю отлеживался после жестокой схватки с подраненной рысью; чуть не погиб, провалившись по пояс в ручей в студеный январский день, много раз обмораживался, попадал в свирепые пурги, и все же упорно и безбоязненно продолжал промысел, подхлестываемый желанием забрать в свои руки еще больше. Каждая убитая белка, пойманный капканом горностай, выслеженная куница только разжигали страсть Левы. Всю зиму он питался сырым мясом и сухарями, чтобы не терять времени на приготовление пищи, и к весне ослабел настолько, что от охоты на сохатых пришлось отступиться — Лева уже не мог сутками бежать на лыжах за лосем, загоняя его по хрупкому насту. Но лабаз и без того был полон пушнины.

Когда Ош-яга вскрылась, Лева заколотил избушку, погрузил в лодку часть добытой пушнины и поплыл к рыбаку Моисею, что жил на Большой реке, недалеко от Онуфриева скита.

2

Отец Левы — Феоктист Истомин — был человеком заносчивым и двуличным. Он любил почет, но перед Онуфрием — первым богатеем, старообрядческим наставником и неограниченным властителем деревни — всегда униженно гнул спину. Рыжий Левка рос одиноко: отец, озабоченный одной мыслью — разбогатеть еще больше, мало следил за сыном, а мать умерла очень рано, Левка только смутно помнил ее небольшую, сухонькую фигурку, всегда в черном, всегда согбенную перед крикливым, шумным отцом. Это далекое воспоминание первым помогло ему разобраться в людях. Он рано понял, что плохо быть слабым и весь доступный его детскому взгляду мир стал делить на слабых и сильных. Сильными были взрослые и ребята старше его, слабыми — сверстники и младшие. Сильные его обижали, слабых обижал он сам. Предоставленный самому себе, он привык молча, без жалоб, переносить обиды сильных. Он убегал от них в тайгу или прятался в сокровенное место, под крышу отцовского амбара, и там, в темноте, полной затхлых необычных запахов, видел себя большим и сильным, таким, как Иван Данилов — огромный широкий промысловик, первый силач в деревне — и в мечтах жестоко отмщал обидчикам.

С ребятами он водился мало. Они боялись его — Левка всегда хотел быть вожаком и непокорных бил. Одиночество воспитало в нем угрюмость. На круглом веснушчатом лице синие глаза смотрели не по-детски мрачно и серьезно. Отец, поймав его взгляд, недоуменно ругался: „У, звереныш!“ — и давал тумака. Этим и ограничивались его отцовские обязанности.

Когда Левка подрос, его понятие о силе стало меняться. Началось это с того, что он заметил разницу в поведении людей. Его отец, встречаясь с Онуфрием, даже ростом становился ниже, говорил тише, больше соглашался. Дома же отец был совсем иным, а когда к нему приходили зачем-нибудь промысловики-однодеревенцы, то отец опять становился новым — теперь уже перед ним ломали шапку, а он задирал выше бороду. Все это никак не вязалось с прежним взглядом на силу, и рыжий Левка искренно недоумевал, как эти молодые дюжие мужики могут так покоряться его отцу и терпеть обиды — ведь они же явно сильнее его?

Особенно запомнился ему один случай. Во двор к Онуфрию как-то пришел силач Иван Данилов. Иван был на голову выше Онуфрия и раза в два шире его в плечах. Седой, согнутой годами, старик-богатей казался рядом с Иваном