Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

мальчиком. Онуфрий наступал на Ивана, ругал его и даже замахнулся сухим костлявым кулаком. Левка со сладостным замиранием сердца ждал, что Иван сейчас сомнет обидчика, но силач стоял неподвижно, жалко опустив мощные руки, а потом вдруг повалился на колени… После этого Левка уже не мечтал о силе Ивана…

Замечал он и другое — те же промысловики, когда около них не было ни его отца, ни Онуфрия, держались совсем по-иному: они ругали богатеев едкими и злыми словами. Левка совсем перестал верить людям.

С годами отец Левы становился все сварливее и несноснее. Сделаться первым богачом в деревне ему так и не удалось, но все помыслы его были попрежнему направлены к богатству. Только теперь это выражалось в мелочной придирчивости к должникам и болезненной скупости. Промысловики, наконец, пожаловались на него Онуфрию, а тог был рад случаю осадить соперника и укрепить свою власть. Он наложил на Феоктиста строгое покаяние и лишил его лучших промысловых угодий. Удар Онуфрия поразил Феоктиста в самое сердце — с лучшими угодиями ушли от него и промысловики. Сопротивляться было бесполезно — сила Онуфрия была велика, и за алчного Феоктиста никто бы не вступился.

Расправа с отцом многому научила Леву. В то время ему было восемнадцать лет, на подбородке курчавилась огненная борода. За тяжелый взгляд, квадратное туловище, не по летам широкое и массивное, его в деревне звали уже не Левкой, а Лёвой и Левонтием Феоктистычем, как равноправного мужика. Он давно уже ни о чем не мечтал, а знал, в чем заключается сила и как добиться ее. Он распродал все хозяйство, оставив только дом и амбар, решив, что надежнее хранить богатство в деньгах. Отец сначала противился ему, но когда Лева, — крутой на руку — избил его, он смирился, совсем бросил хозяйство и только ходил по Онуфриеву скиту и жаловался на сына: „В кого он таким бусурманом уродился?“ Вскоре он умер, простудившись зимой на реке, куда Лева посылал его ставить в ледяную воду вентеля и морды.

Железная шкатулка в тайнике под печкой наполнялась хрустящими бумажками. Лева копил деньги, отказывал себе в самом необходимом. Он покупал в лавке затхлую, слежавшуюся в комки муку, сам пек из нее невкусный хлеб, ходил зимой в драной малице и всегда жаловался на бедность. По ночам он вынимал, из тайника шкатулку и шорох радужных бумажек в его толстых, с тупыми концами, пальцах наполнял его сознанием силы…

Но вдруг все рухнуло.

Случай с отцом научил его еще и тому, что чужая собственность только потому чужая, что находится не в его руках. Это правило он старался подтверждать при каждом удобном случае. До сих пор он действовал в пределах дозволенного, но однажды зимой, забредя в чужие угодья, не стерпел и вынул из капкана выдру. На первый раз ему это сошло. Лева осмелел, стал чаще заглядывать в чужие ловушки. Весной его выследили, он еле ушел от разъяренных промысловиков… Пола его малицы свистела на бегу, продырявленная медвежьей пулей.

Преступление Левы было неслыханным. Охотники, после неудачной погони за ним, вернувшись в деревню, поостыли и решили пойти с жалобой к Онуфрию, сыну того Онуфрия, что разорил Феоктиста. Онуфрий рассудил так: проучить хорошенько Леву, отобрать у него всю пушнину и выгнать с позором из деревни. Выполнить эту кару он взялся сам со своими двумя сыновьями.

Через несколько дней Лева вернулся в Онуфриев скит, ночью, с задов, боясь неприятных встреч. В ту же ночь к нему пришел Онуфрий. Лева не открыл ему, тогда дюжие плечи сыновей сорвали дверь с запора. Разговор был короток, но проучить Леву не удалось — он сидел на лавке около печи, и, когда сыновья Онуфрия, по знаку отца, мрачно шагнули к нему, Лева, испугавшись за свою шкатулку, схватил в руки топор и так решительно привстал с лавки, что Амвросий и Епифаний отступили. Уходя, Онуфрий сбил с амбара Левы замок и забрал себе всю его пушнину.

Лева не стал ждать утра. Взяв с собой шкатулку и охотничьи припасы, он бежал ночью к рыбаку Моисею. У него прожил до вскрытия рек, а потом отправился искать место для поселения, затаив злобу на Онуфрия и на однодеревенцев.

3

В голове колотилась похмельная боль, в желудке, казалось, ворочался раскаленный камень. Моисей привстал с оленьей шкуры, на которую вчера сволокла его, мертвецки пьяного, дочь Анисья. Вчерашнее смутно поднялось в памяти. Онуфриев скит. Лавка купца Воскобоева. Широкое лицо приказчика Ионы. Хмельные песни и ругань. Пили спирт. Кадка с водой стояла у раскрытой двери. Моисей попробовал встать, но потерял равновесие и свалился назад на шкуру. Вспыхнула злоба на свою слабость.

В открытую дверь был виден берег широкой реки, над которой низко шли тяжелые тучи. Весенним половодьем несло деревья, бревна и глинистую муть. Поднятая ветром вода была тоскливо серой. На красновато-фиолетовом песке, близ лодки, сидела Анисья и починяла сеть. Руки ее ловко и быстро сновали, связывая петли. Она чуть слышно напевала незатейливую песню.

От мрачной безотрадности реки стало совсем тошно. Глядя на сильную фигуру Анисьи, Моисей пробормотал, охваченный гневом: „Отец помирает, а она хоть бы што! Песню играет!“

Раскаленный камень в желудке не давал покоя.

— Анисья! — закричал Моисей.

Дочь вздрогнула, перестала петь и торопливо отложила сеть в сторону.

Моисей ждал дочь с возрастающим раздражением — тупая готовность ее всегда бесила его.

Анисья покорно остановилась в дверях, заслонив широким туловищем свет.

— Ну?! — процедил сквозь зубы Моисей. Анисья молчала. Моисей угрожающе приподнялся.

— Чего молчишь? Чего молчишь, дура?! Забыла, чему обучал!

Редкая бороденка Моисея яростно тряслась. Он пошарил вокруг рукой, подыскивая, чем бы запустить в Анисью.

Под руки попадались только мягкие вещи —, мотки ниток.

— У, дура! Статуй лебастровый! — взвизгнул Моисей. — „Что изволите-с, Моисей Листратыч! Что изволите-с, Моисей Листратыч!“ Вот! Повтори, дура!

Анисья безучастно повторила. Моисей откинулся назад:

— Дай воды!

После ковша холодной воды сразу стало легче. Жжение в желудке утихло. Голову приятно закружило. Потянуло ко сну. Кинув в ноги Анисье тяжелый медный ковш, Моисей повернулся к стене и заснул.

…В молодости Моисей был первым весельчаком и запевалой в Онуфриевом ските. Девки сохли по нему и сладостно млели, когда он ласковым тенорком заводил проголосную. Уважали его и старики за мастерское пение душеспасительных псалмов. Ради этого прощали они ему веселую разговорчивость и непристойные суетливость и любопытство. Не остепенился Моисей и после женитьбы. По-прежнему его русая бородка мелькала у девичьих хороводов и веселые слова горохом сыпались меж гуляющих. Парни поколачивали его, жена каждодневно ругала, но Моисей был