Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

перевязал и к вечеру лучше стало парню. Сам был чуть живой, а за ним ухаживал. Прятал то в погребе, то в огороде, а как поправился, увел я его к партизанам в большой бор и с тех пор больше не видел.

Старик немного помолчал. Потом, довольный тем, что мы слушаем его внимательно, продолжил свой рассказ: — Когда Колчака прогнали, я из той деревни ушел и унес с собой разбитую скрипку, поседевшую голову, да память о смелом большевике.

— Сейчас, как видите, живу здесь. В позапрошлом году председателем был в сельсовете. Колхоз сорганизовал. И вот пришла она, хорошая жизнь. Живет и радуется народ, и нельзя не радоваться. Вот я, бывший батрак…

Старик взял скрипку. Тронул смычком струны, скрипка нежно запела. — Что, голубушка, поешь? Пой. Пришло твое время. Пятьдесят лет мы с тобой молчали, а теперь поем.

И, беря за аккордом аккорд, добавил: — Настало время сейчас такое, что без музыки, без песни человеку не прожить.

За окном уже вставал ранний летний рассвет. Но нам было не до сна. Мы слушали бесхитростный рассказ старика. В комнате становилось светлее и светлее.

— Парня, большевика, что песне учил меня, — не забыть до могилы. Последний раз, когда мы расставались с ним, сидели под густой сосной. Я говорю: — много крови ты потерял, смотри, береги себя.

— Пролил кровь, если надо, еще пролью — знаю за что! За нашу кровь, — говорит, — счастье людям достанется.

— Попрощались мы с ним, как родные братья. Где-то он сейчас? Какую долю себе сыскал?.. — Старик замолчал.

— Слушайте, товарищ! — Вы обмывали раны матроса, не припомните ли каких-нибудь примет на его теле? — спросил Иосиф Иванович. Он встал и, почему-то волнуясь, заходил по комнате.

— Как же, на груди у него картинка была: человек стоит с флагом. Картинку эту никакой водой не смыть.

Быстрым движением секретарь райкома широко открыл ворот рубахи. На груди его чернела татуировка, а плечи пересекали белые рубцы давно залеченных ран…

Он подошел к старику и, протянув руку, сказал:

— Ну, здравствуй, музыкант, свиделись. У нас с тобой уже третья встреча.

Леонид Мартынов

СТИХИ

БАЛЛАДА О РУССКОМ ИНЖЕНЕРЕ

1

В центре города Знойного, в тенистом сквере,

Храм огромный стоит. В высочайшие двери

Мог бы, крылья раскинув, влететь небожитель.

Свод просторен, широк. Постарался строитель!

Похоронен он тут же, поблизости храма,

Беспокойные руки скрестил он упрямо

На широкой груди, чтоб вовек не разжать их:

Он ни в чьих не нуждается рукопожатьях.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Это было во дни Александра Второго.

Над пустынями полымя плыло багрово.

Шло к Востоку российское войско. И вскоре

Вышло к стенам Хивы, за Аральское море,

И грозило Коканду из Южной Сибири.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Деревянное здание крупнейшее в мире

Победители, в память законченным войнам,

Вознамерились выстроить в городе Знойном.

2

Инженер из столицы явился весною.

Прибыл он не один, — с молодою женою.

И, оставив жену на заезжей квартире,

Едет сам инженер в голубом виц-мундире

К старику генерал-губернатору прямо,

Происходит беседа по поводу храма:

— Деревянным то здание будет недаром:

Здесь подвержена местность подземным ударом.

И, когда в пограничных горах Алатава

Заклокочет под почвой кипящая лава —

Рухнет каменный свод! По условьям природы

Здесь гораздо надежней древесные своды.

И сказал генерал: — Принимайтесь за дело,

Чтобы церковь крестами за тучи задела!

Лжепророк Магомет и китайские боги

У России не будут стоять на дороге.

Мы, посланцы Христа, справедливы и строги,

У дверей Далай-Ламы стоим на пороге,

Справедливо царим на востоке и юге.

До свиданья. Поклон передайте супруге!

3

За работу он взялся. И года в четыре

Деревянное зданье, крупнейшее в мире,

Деревянный собор, величайший на свете,

Он воздвиг. И жена располнела. И дети

Появляются в доме. Их стало уж двое,

И резвятся они, золотые от зноя.

Мальчик, с саблей в ручонках, в казачьей папахе,

Лихо ездит по дворику на черепахе.

Черепаха огромна, сильна и неловка,

Из-под панцыря злобная смотрит головка.

Злится это животное, глазки таращит

И шипит непокорно, но мальчика тащит.

Длится теплое, светлое южное лето.

В сарафан из китайского шелка одета,

Белокурая дочка идет горделиво

По аллеям садочка. Там яблоки, сливы

Ей денщик преподносит. Зовут его Ванька,

Он и повар, и дворник, и детская нянька,

И к тому ж обладает внимательным слухом,

Он туземцами прозван „заостренным ухом“ —

Все способен Иван разузнать на базаре:

Как дела в Фергане, что творится в Кашгаре.

4

Но не только из этих рассказов Ивана

Узнавал инженер о судьбе Туркестана.

Знал прекрасно и сам, что в степях неспокойно,

Что в горах продолжаются малые войны.

Размышлял инженер: „Вот мы счастливы сами,

Благодарность творцу мы возносим во храме,

Но народы степные и горные тоже

От тебя дожидаются благости, боже!

Нищета там владычит, аулы тревожа,

Подешевле купить, а продать подороже —

Вот неверное правило, правило наше.

Опасаюсь, что зла переполнится чаша.

5

Впереди экспедиции гнали баранов.

По широкой тропе, меж песчаных барханов,

Мясо, блея, бежало на собственных ножках

И соленая пыль оседала на рожках.

А вода, пленена в преогромных посудах,

В путь пошла холодна позади на верблюдах.

Не грозят каравану ни голод, ни жажда…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Тут в песках инженер обнаружил однажды

У иссякших колодцев истлевшую груду —

Человечьи тела и останки верблюда.

А денщик говорит: „И еще нам придется

Здесь, в пустыне, увидеть такие колодцы.

Инженер отвечает: „Степному народу

Скоро, скоро добудем подземную воду!“

Пересекли пустыню, в аулы приходят,

Держит речь инженер,