Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Андрей Садов

СКРИПКА

Рассказ

Возвращаясь ночью из колхоза в районное село, мы заблудились. Узкая проселочная дорога привела нас к какому-то шалашу и затем исчезла совсем. Небольшая поляна, на которой мы остановились, была окружена лесом и казалась глубокой темной ямой.

— Ну, что же теперь будем делать, уважаемый товарищ? — спросил меня мой спутник, секретарь райкома партии Иосиф Иванович Зимин.

Я предложил заняться поисками дороги и мы с ним отправились в разные стороны. Едва я сделал несколько шагов, как в темноте скрылась и подвода и мой спутник. Ноги путались в густых порослях вязеля, обильно смоченного росой. Пахло свежей травой.

Неожиданно в ночные шорохи влился какой-то напевный звук. Я прислушался. Звук повторялся. Где-то вдали играли на скрипке. Я так заслушался мелодией, что не заметил, как вышел на дорогу.

— Вы слышите музыку?! — закричал я Иосифу Ивановичу.

— Слышу! Чортовски хорошо играет! Я дорогу искать бросил… сижу и слушаю… — откликнулся Зимин с другого края поляны.

— Едем скорее, я нашел дорогу.

Иосиф Иванович медленно выплыл из темноты, закурил папиросу.

— А хорошо, — произнес он мечтательно. — Я когда-то тоже на скрипке играл… Научил товарищ, подпольщик, но исполнял я так, что хорошие музыканты завидовали.

Взяв лошадь под уздцы, я вывел ее на дорогу. Между тем, песня не смолкала. Мы ехали недолго. В просветах между берез мелькнул огонек. Лес расступился. Перед нами открылась поляна, освещенная костром. Невдалеке чернели низкие строения.

У костра стоял высокий сутулый старик. Он играл на скрипке.

Возле старика, растянувшись на земле и подперев руками кудрявую голову, лежал молодой парень в брезентовом плаще.

Старик и парень так увлеклись музыкой, что не заметили, как мы подъехали к костру. Несколько минут мы молчали, слушая игру. Тишину нарушил наш конь. Он, почуяв близость лошадей, громко заржал. Слегка вздрогнув, старик опустил скрипку и старался разглядеть нас.

— Скажи, дед, куда мы заехали? — спросил Иосиф Иванович.

— Здесь овцеферма колхоза Кирова, — пояснил старик, кладя скрипку в черный потертый футляр. — А вы что, заблудились?

— Чуть было не сбились с дороги, да ваша скрипка помогла выбраться, — сказал я.

— Да, ночью в лесу заблудиться немудрено. Вы что, из Лукерьино?

— Из Лукерьино, — ответил секретарь райкома.

— А вы из колхоза? Как вас зовут? — спросил Иосиф Иванович в свою очередь старика.

— В колхозе меня прозвали Евдокимычем, а фамилия моя Угрюмов, звать Архипом, по батюшке Евдокимович. Располагайтесь у нас на ночь, — добавил он. — Отужинаем сейчас.

Ужинали у костра. Жареное мясо немного припахивало дымом, но показалось нам очень вкусным.

— Красота! — сказал я, оглянувшись вокруг. — Вы что же, все время здесь живете?

— Все лето. Овцефермой заведую, а Ефим да еще трое колхозников — чабаны. Отпустил их в деревню, завтра выходной, дело молодое, погулять хочется. А вы чей будете?

— Я секретарь райкома партии, а этот товарищ работник газеты, — ответил Иосиф Иванович.

— Секретарь, говоришь? Новый, видать, старого-то я знал.

— Где-то я вас, товарищ, кажется, встречал, — старик наморщил лоб, вспоминая о чем-то.

— Не знаю, отец, в здешних местах я впервые.

— Ну, Ефим, поели, теперь за уроки, — обратился старик к чабану, протягивая ему скрипку.

Молодой колхозник явно смутился, но скрипку из рук старика взял.

— Любит скрипку, как и я, грешный. Хочет музыкантом стать, — как бы оправдывая смущение парня, сказал старик.

— Ну-ка, сыграй ту песню, что мы с тобой учили, первую. Ефим встал, ловко взял скрипку. Загорелые обветренные пальцы его нерешительно обхватили тонкий гриф инструмента. Смычок плохо подчинялся непривычной руке, однако мелодия песни была верна. Он играл „Марсельезу“. Учитель отсчитывал ногой такт и тихо подпевал:

— Вставай, поднимайся рабочий народ!..

Иосиф Иванович тихо подтягивал старику, закрыв глаза. Я видел, как разглаживались морщины на его лбу, у глаз и в углах рта.

— Ну, на сегодня хватит! Иди, Ефим, проверь сторожей, а я гостей спать уложу. — Старик повел нас в дом. В чистой просторной комнате вдоль окна тянулась широкая деревянная скамья. У глухой стены стояли четыре железных кровати. Я с удовольствием растянулся на одной из них, готовый уснуть крепким сном. То же сделал мой спутник. Но старик не раздевался. Было ясно, что он хотел поговорить с нами.

— Вот так-то и живем. У меня на ферме овец без малого четыре сотни. Колхозу большой доход. Хозяйствую. Ни одной головы за три года не пало. Когда за эту ферму взялся, было всего двадцать голов.

— Дедушка, а давно вы на скрипке играете? — перебил я его рассказ. Подумав немного, он ответил:

— Как вам сказать: и давно, и недавно. У меня со скрипкой много случаев в жизни связано.

— Что же это за случаи? Расскажите.

— Я родом издалека, из Рязанской губернии, деревня наша была когда-то крепостной. Скрипка мне досталась от отца, а ему от деда. Отец умер, передал ее мне: дарю тебе, сынок, скрипку. Научись играть. Заиграешь — счастье найдешь. Но я не умел играть, оттого и горе со мной в обнимку шло. От стариков знаю — говорит — что эта скрипка заветная.

— Отцовский завет я выполнил. Научился играть самоуком. Услышу песню, где запоют или заиграют, я на скрипке сейчас же повторяю: слух у меня был хороший. Среди рабочего люда прославился я музыкантом. Хотел учиться настоящей игре, да не пришлось. Талант был, да доли не было. В голодный год вся наша семья вымерла, остался я один. Взял тогда скрипку подмышки и пошел в люди. И случилось мне вскоре с одним человеком повстречаться. Раз знакомые ребята поиграть на скрипке меня попросили в трактире.

— Мы, — говорят, — Евдокимыч, выпить желаем, сыграй нам такое, чтоб душу проняло. Посмотрел я кругом. Трактир серый: неприглядный. Заиграл „Лучинушку“. С душой играл. У артельщиков брови насупленные. Которые плакали. Песня людей растревожила. Тут подошел ко мне парень. Лицо строгое, по виду городской, рабочий. Положил он мне руку на плечо и говорит:

— Не то играешь, дядя! Не такие народу песни нужны.

Взял он скрипку и заиграл песню такую, что я еще не слышал. А потом отдал мне скрипку и говорит:

— Если не трус ты, дядя, и хочешь счастья, то играй эту песню всюду, много за нее горя примешь, но счастье найдешь, а ведь оно даром в руки не дается.

Подошел он к артели и стал говорить о политике. Страшно мне стало. Против царя парень говорил. Ушел я незаметно из трактира — подальше от греха.

Рассказ был прерван появлением Ефима.

— Лошадь вашу напоил, — сообщил он, ложась на свою кровать.

— Так вот, дорогие товарищи, — продолжал старик, — потерял я этого человека.