Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Канул парень маковым зерном в землю. Одно — слова его не забывал. Стал он мне по ночам сниться. Придет, беседует со мной о крестьянской доле и говорит — ищи, парень, счастья. А песню ты мою не забыл? Потерял я покой и по-глупости своей взял да и рассказал все попу на исповеди. Все допытывался волосатый: „Где этот парень?“.

— Не знаю, — говорю, — потерял я его из виду.

Тут стал он мне внушать:

— Парень твой, что бес нечистый, а песня его крамольная. Забудь ее.

Бросил я играть, затосковал. Чего-то мне нехватало. Кажется, сердце вынули.

Ушел я тогда за Урал. До революции жил там в батраках. Кое-как избу себе поставил, женился на вдове. Перебивались с хлеба на квас.

Было уже далеко за полночь. Евдокимыч остановился передохнуть.

— А не приходилось вам встречать того парня, что учил играть песню? — спросил Иосиф Иванович.

— Как же, пришлось. Да встреча эта была невеселая. Колчак тогда отступал. В нашей деревне партизанский отряд появился. Умерла у меня по весне жена. И жил я бобылем в своей избушке на самом краю деревни в лесу. Копал в тот год осенью на огороде картошку — смотрю: отряд карателей пылит по дороге. С ними двое матросов. Пленных, выходит. Пожалел я матросов и подумал: тяжелые дни настали. И чего это люди дерутся, убивают друг друга?

Проработал я до вечера. Слышу: опять топот. Едут человек пять карателей и ведут пленных матросов.

Выехали на поляну. Неподалеку от моей избы остановились. Матросы стали рыть могилу. Чтобы не глядеть, как кровь проливается, хотел я уйти, а ноги не слушают. Припал к плетню, смотрю, что дальше будет. Кончили матросы рыть могилу, отвели каратели одного в сторону, а другого оставили, руки ему скрутили. Один каратель отъехал сажен на сто, вынул шашку и карьером на матроса поскакал.

А тот спокойно стоит, не дрогнет. Слышу, зычно по полю прокатилось:

— Проклятые!.. Бандиты!.. Да здравствует советская власть!..

Налетел каратель, да как полосанет матроса шашкой. Я от страха глаза закрыл, минуты три лежал без движения. Потом посмотрел и не верю глазам своим: матрос стоит, как и был. Промахнулся каратель, стало быть. Загалдели между собой беляки.

Снова налетел каратель на матроса. Опять рубанул шашкой, но пленный стоит — и все тут. Крикнул только:

— Гад! Палач! Ремесла своего не знаешь!

Бахнул выстрел и матрос упал в яму. Поставили к могиле другого пленного.

Промчался мимо него каратель на сером коне. Шашка свистнула и голова матроса слетела на землю, а туловище, как дерево подрубленное, грохнуло на землю. Бросили за ноги в могилу и этого. Крепко я задумался, за что две молодые жизни погублены? Они небо голубое видели, лес и всю земную благодать. Хотелось ли им умирать? Почему они не просили пощады? В ноги бы пали, целовали бы сапоги, может быть, сжалились бы сердца у палачей. Ведь каратели тоже люди. Ну, да разве с волками кровожадными может быть у человека сговор. Вижу, едут убийцы обратно. Смеются!

— С вашей меткостью, господин прапорщик, кашеваром надо быть.

— Видно, господа, это был сам дьявол, раз шашка отскакивала. — Громко разговаривают. Проехали. Я стал мокрым от холодного пота, и до вечера не выходил из избы.

Когда стемнело, обходным путем пошел я к могиле. Подошел близко. Вдруг слышу: кто-то стонет. Не иначе, как из ямы. Кинулся я рыть землю руками. Она только сверху чуть накидана была. Руки, ноги у меня ходуном ходят от страха. То морозит, то в жар бросает. Отрыл труп без головы. Этот отжил навсегда. Оттащил его в сторону. Нащупал второго. Вытащил. Прислушался: вроде дышит маленько. Взвалил его на плечи и принес в избу. Зажег огонь. Снял куртку. Оба плеча разрублены. Пулей прошибло бок. Обмыл я ему раны. Завязал чистыми полотенцами. Не открывает глаз, только тихо стонет. Дал я ему напиться. Легче, видно, стало. Посмотрел на меня и шепчет:

— М-у-з-ы-к-а-н-т…

Тут мне как обухом по голове ударило: — Ведь этот парень рабочий, что меня учил песне счастливой.

Шепчет: — Узнал?.. Вот и встретились…

— Встретились, — говорю, — братец. Да видишь, что с тобой сделали, душегубы. — И заплакал я, как малый ребенок.

— Умру я, наверно, — говорит.

— Выживешь, — отвечаю, — раны нетрудные, только крови много потерял.

Стал я думать, где бы мне его спрятать. Поставил кровать за печку. Осторожно перенес его туда.

Слышу, что-то шепчет мне, наказывает: — Умру… Дай весточку матери. Адрес в куртке. Про друга моего напиши… что… погиб смертью храбрых… жене его сообщи… он. — Вижу, он говорить не может. Рукой хочет на куртку показать. Рука не двигается. Тут он снова память потерял.

Душа у меня перевернулась, закричал бы я на весь мир: „Парень! Сокол ты смелый! Живи! Возьми мою жизнь себе!“ Не знаю, чем утешить раненого. Каких слов ласковых сказать ему. И вспомнил о скрипке. Достал ее, сел к изголовью и заиграл ту песню, что от него перенял. Светлее стало лицо. Очнулся матрос и слезы из глаз покатились. Только вдруг в дверь застучали. У меня в глазах зарябило. Испугался на смерть. Вышел в сени, кричу:

— Кто там? Что надо?

— Выходи, хозяин, и музыку бери с собой!

Смотрю: двое в шинелях. И самогонкой от них несет.

— Ты, скрипач?

— Да, я, — отвечаю.

— А что ты сейчас играл? Ну-ка, пойдем в штаб.

В поповском доме у них штаб находился. В тот вечер гулянка у них была… Привели меня к главному карателю. Сидит, словно сыч, насупился.

— А, музыкант? Ну, играй — приказал он.

— Господин полковник, эта шкура „Марсельезу“ играла, — доложил конвоир. Но полковник разговаривал с попадьей и на конвоира не обратил внимания.

Взял я скрипку и заиграл, затихли гости. Рты раскрыли. Смотрят. В ладоши захлопали. Я радуюсь… Спасен, думаю. Выкручусь как-нибудь. Играл до полночи. В самый разгар веселья полковник захмелел да из револьвера три раза в потолок ухнул. Гости заахали. Поклонился я и говорю — спасибо, дорогие гости и хозяева, время собираться в дорогу. Полковник уставился на меня.

— А, музыкант… Тебе особая будет благодарность. — Подлетел ко мне и сделал знак конвоиру. Тот сунул мне в рот тряпку и бросил меня на скамью.

— Всыпать ему пять шомполов за „Марсельезу“.

Избили меня и выбросили на улицу вместе со скрипкой. Очнулся я перед рассветом. Около меня поповская собака ходит, обнюхивает. Тут же скрипка валялась. Каратели, видно, уехали. Щупаю спину, кожа лохмотьями болтается. Кости ноют. На ноги встал и упал. Приполз домой на четвереньках. Матрос лежит спокойно. Достал я гусиного сала, намазал себе и ему раны,