Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Моисей залпом осушил чашку спирта и заплакал. Хмель разбирал его. Он слезливо начал упрашивать Леву оставить ему дочь. Лева холодно смотрел на него. Потом Моисей совсем ослабел, и без памяти, оглушенный спиртом, повалился на песок. Анисья молча сволокла его в избушку и готовно вернулась к Леве.

5

Деревня Онуфриев скит стояла в излучине Большой реки, кучкой серых домов среди мрачной зелени хвойного леса. В конце 17-го века сюда бежали от „антихриста“ Петра I четыре семьи раскольников. И, хотя велено было „смотреть накрепко, чтобы раскольники в лесах и волостях не жили, а где объявятся самих имать и пристанища их разорять“, нехоженая тайга, топи и гари не пустили „слуг диавола“ и скит уцелел.

Неограниченным властителем в нем был Онуфрий Истомин — рослый русобородый мужик с суровыми глазами фанатика. Он строго держал всех в полумонашеском житии, блюдя двоеперстие, восьмиконечный крест и проклиная антихриста. Умирая, он передал старшему сыну чин наставника и пророчества о близком пришествии Иисуса Христа, наказав жить в строгом отдалении от еретиков-никонианцев.

Потомки его не соблюли завета. Они все больше и больше сходились с мирянами, затевали торговлишку — место было холодное и хлеб не родился — начали платить государевой казне постыдный двойной оклад, за что были обидно прозваны двоеданами. А при его правнуках и сами никониане проникли в Онуфриев скит — купец Воскобоев открыл в нем лавочку и посадил туда приказчиком Иону Даниловича Масленникова.

Но старина была еще крепка в Онуфриевом ските. От первого Истомина пошли ревностные блюстители раскола. Они, во главе с правнуком основателя деревни, тоже Онуфрием — старообрядческим наставником и хранителем дониконианских рукописных книг — держали всех в повиновении старому уставу. Это не мешало им в сношениях с щепотниками. Они выдумали поговорку: „не согрешивши не покаешься, а не покаявшись не спасешься“ и всегда успевали принести покаяние в грехах. Но отступничества не терпели. С непокорными поступали просто: сначала накладывали покаяние, если оно не помогало — лишали кредита, душили долгами и непокорные смирялись.

Дом Онуфрия Истомина стоял на почетном месте недалеко от молельни, выделяясь среди остальных своей величиной, железной крышей — единственной на тысячи верст — и резными столбиками высокого крыльца с навесом. Остальные Истомины — их было в деревне дворов десять, — имели дома поплоше, ниже, с тесовыми крышами, а избушки Аввакумовых, Лепехиных и Даниловых глядели на единственную улицу Онуфриева скита слепыми оконцами из-под бурых, лиственничного корья, крыш.

Онуфрий ведал, по неписанному закону, распределением охотничьих и рыболовных угодий, решал споры и, пользуясь своей властью наставника и богатством, липкой паутиной оплетал каждую семью в деревне, не считаясь с родственниками. Его жадные руки протягивались и далеко в тундру — каждую зиму к амбарам Онуфрия приходили аргиши[1] тундрового богача Пырри, из рода Тыссиев с возами мягкой пушнины. С ним Онуфрий был совсем бесцеремонен — „немакана сволочь“ Пырри всегда, сколько бы он не привез пушнины, отправлялся обратно, не погасив старого долга. Но Пырри в накладе не оставался — вся тундра в свою очередь была должна ему.

Раз в год, из далекого уездного города, приезжал в Онуфриев скит исправник. Он сквозь пальцы смотрел на все поступки Онуфрия и, уезжая, всегда увозил с собой дорогие подарки — подбор лис-огневок, снежных песцов и мягкие унты, сшитые искусной мастерицей Анной Лепехиной из взятых в долг у Онуфрия камосов и цветного сукна. Перед приездом исправника сам Онуфрий заходил к ней в темную избушку и просил постараться для мира.

Благодарный исправник заверял, что русский поп в Онуфриев скит прислан не будет и разрешал Онуфрию действовать, как ему угодно. Исправник не обманывал — во время очередного объезда, когда русский поп скопом отпевал, крестил и венчал всех умерших, родившихся и сошедшихся за год, деревня Онуфриев скит всегда приходилась как-то не по дороге ему.

Когда исправник уезжал, в доме Онуфрия уничтожали посуду, из которой он ел, Онуфрий с семейством бил покаянные поклоны, а затем обходил дворы промысловиков и, сетуя на жадность исправника, собирал шкурки песцов и лис. Шкурки давали: русский поп был страшен.

Вместе с Онуфрием жили его сыновья — Амвросий и Епифаний, и дочь Степанида. Сыновья уже обросли бородами и потомством, но Онуфрий не выделял их — не удались они у него. Всем как будто вышли — и ростом, и силой, и на промысле не последние, а вот ума и хитрости истоминских в них не было. Огорченный отсутствием преемника, Онуфрий частенько давал волю рукам, уча непонятливых бородачей, но это помогало мало. Зато в Степаниде он души не чаял: умна и лукава была девка.

Она и приручила Иону Масленникова, который вначале доставлял много хлопот Онуфрию. Онуфрий всячески пробовал выжить его из деревни, намекал об этом исправнику, увеличивая подарки. Исправник благодарил, обещал, но лавка Воскобоева продолжала оставаться в Онуфриевом ските. Очевидно, куши купца перекрывали песцов Онуфрия. Тогда Онуфрий, заметив, что Иона заглядывается на Степаниду, решил попуститься старыми заветами. Хитрая Степанида с полслова поняла отца и с тех пор, если кому-либо из промысловиков выпадала удача, бесполезно было ее тайком нести к Ионе: все равно через Степаниду об этом узнавал Онуфрий и старые долги съедали удачу.

6

Вечер был тих и по весеннему прозрачен. Вода в Большой реке, бронзовой от закатного солнца, казалась тяжелой и неподвижной. Заросли цветущей черемухи нежно розовыми лентами тянулись по ее берегам, а за ними темно-сизой, мрачной полосой начинались хвойные леса, сурово напоминая о севере.

Аромат черемухи пьянил. Хороводная песня звучала задорнее, чем обычно. Песне вторили чуть слышно редкие еще комары, назойливым писком празднуя свою короткую весну.

Хороводы водили на берегу реки у старой, потемневшей от времени и дождей молельни, с острой четырехгранной крышей, покрытой сизым мхом. Вытоптанная многими поколениями земля была плотной и серой, только у самого обрыва в реку зеленела каемка молодой травы.

Медлительно и важно плыл хоровод. Яркие сарафаны живыми красками горели в лучах вечернего солнца. Слова старинной песни неслись над тихой рекой, перелетали ее и запутывались в розовых ветвях черемух. Из года в год, из рук в руки, из уст в уста переходили от стариков к молодым древние песни, обычаи, наряды. Они связывали Онуфриев скит с прошлым — с Россией — в них жили воспоминания о росных зорях, о теплых летних ночах, жила тоска по оставленным навек пашням, белоствольной нежности березок, весенним запахам вспаханной земли.

У стен древней молельни сидели на бревнах старики. Щуря потухшие глаза на золотую реку, они тихо вели свои беседы. Косые лучи солнца, падая на их лица, вырисовывали каждую морщинку