Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

12

Серым мартовским днем Анисья почувствовала приближение родов. Она поставила к очагу чугун со снегом и легла на промерзший пол. Сквозь ветхую ткань сарафана спину охватило холодом. Начали коченеть ноги.

В избушке было темно. Крошечное стекло единственного окна толстым слоем покрывал лед. Избушка топилась по-черному. Дым заполнял ее пути до самого пола. Тень чугуна пронизывала сизые клубы дыма, и, падая на пол бесформенным черным пятном, покрывала корчившуюся в схватках Анисью.

К вечеру она родила. О дымные стены ударился требовательный крик новорожденного. Анисья взяла на руки мокрое горячее тельце Это была девочка.

Анисья забыла о боли и уже не чувствовала холода. Бережно касаясь толстыми загрубевшими пальцами нежной кожицы ребенка, она обмыла дочь в теплой, пахнущей дымом воде. Девочка кричала. Дым очага раздражал ее. Анисья торопливо вытерла ее, завернула в теплые тряпки и прижала к сильной груди. Дочь, замолчав, прильнула к темному кружку соска. Мать смотрела на нее счастливыми глазами. Живой комочек у ее груди, такой беспомощный, доверчиво прижавшийся к ее телу, будил в Анисье смутное воспоминание о далеком детстве, о нежных ласках матери, и счастливое чувство материнской любви наполняло ее. Она тихо, радостно засмеялась. Смех был грубым, отрывистым и странно, необычно прозвучал в мрачной избушке.

Лева вернулся злым. Промысел на этот раз был неудачен: помешали обильные мартовские снегопады. Увидев опавший живот Анисьи, он развернул спящего ребенка: „Девка!..“ Громадные ладони сжали тельце девочки, она жалобно всхлипнула. Мать выхватила из рук Левы дочь. В глазах его запрыгали яростные огоньки. Анисья обеими руками прижала к груди плачущую девочку. В ее взгляде, вместо обычной покорности, Лева увидел что-то такое, что испугало и остановило его… Хлопнув разбухшей от потепления дверью, он вышел из избушки.

На улице лениво падал крупный снег. Ветви лиственниц сгибались под его тяжестью. Снег уже успел покрыть недавнюю лыжницу Левы. Это еще больше раздражило его — о промысле нечего и думать, пока не перестанет снегопад. Лайка Левы, увидев хозяина, вскочила, стряхивая со спины белые пушистые хлопья, и выжидательно посмотрела на него. Но Лева прошел мимо лыж, воткнутых крестом в снег, и она снова улеглась в снежную ямку, настороженно следя карими умными глазами за движениями Левы.

Он подошел к поленнице, смахнул с нее рукавицей снег, выбрал длинный кругляш и начал делать плашку на горностая. Отмякшее дерево работалось плохо. Удары топора тупым звуком тонули в ленивом снегопаде… Снег быстро покрывал затылок и спину Левы. Раздражение, что копилось в нем, начиная с неудачи на промысле, не проходило от работы. Отпор всегда покорной Анисьи не давал покоя. Лева со злостью думал о жене… Роди она сына — другое дело, а то из-за девки! Сын подрос и уже промысловик — все в дом. А девка?! Что толку от девки! Корми, расти, а потом отдай чужому хозяину да и с придачей еще. Один убыток только!.. Лева с силой, не рассчитав удара, рубанул полено — плашка была испорчена. Полено отлетело в сторону и неслышно погрузилось в пушистый снег. Лайка подняла голову, навострила уши, но сразу же успокоилась — Лева шел обратно в избушку.

Девочка уже спала. Анисья сидела на скамейке около тусклого оконца и пришивала заплату к Левиному совику. Лева молча шагнул к ней. Совик отлетел в сторону, сдернутый с колен Анисьи сильной рукой Левы; полупришитая заплата метнулась на невидимых нитках вслед за ним. Анисья не защищалась. Она лишь с мольбой смотрела в лицо Леве, стараясь, чтобы ее тело было между Левой и спящей дочерью. Бил он ее долго, и только когда ее глаза стали по старому тупо покорны, Лева удовлетворенно оставил ее.

Ночь Анисья пролежала с открытыми глазами. Из темноты избушки на нее кошмаром наваливалась тоскливая пустота. Маленькое слабое тельце дочери было единственным прибежищем и она, прижимая спящего ребенка к избитой груди, что-то тихо и торопливо говорила ему.

Лева спокойно храпел на нарах, закинув вверх рыжую бороду.

13

Теплый снегопад не прекращался несколько дней. Все таежные тропы засыпало обильным снегом; сучья деревьев с треском ломались от налипших на них белых шапок; изнуренные олени выбивались из сил, добывая себе корм под глубокими снегами; белки отсиживались в своих дуплах, доедая зимние запасы. Снегопад несчастьем повис над безмолвной тайгой.

Лева стал страшен Анисье. Она ловила его тяжелые взгляды на дочери и материнским сердцем чувствовала опасность. Теперь она стала попрежнему покорной, угодливо выполняла все приказания Левы, желая этим оградить своего ребенка от несчастья, хитрила, изворачивалась, чтобы не оставлять Леву наедине с дочерью. Утрами она с надеждой выходила на улицу, но слипшиеся мокрые хлопья снега продолжали беззвучно кружиться над рекой, и сердце ее тоскливо сжималось — еще один день вместе с Левой, еще один день страхов, мучительной боязни за судьбу своей дочери.

Лева больше не бил Анисью, но память о ее посмелевших внезапно глазах не покидала его. Привыкнув не верить людям, он не верил и ее теперешней покорности. Все чаще и чаще, с затаенным желанием снова превратить Анисью в бессловесную рабу, какой она была летом, его холодные глаза останавливались на копошащемся тельце нежданной дочери.

Наконец, подул ветер, низкие светлосерые тучи быстро пошли над занесенной снегом тайгой, в разрывах их мелькнуло морозное светлоголубое небо, и снегопад прекратился. Анисья с облегчением вздохнула: Лева стал собираться в тайгу. Он пошел сначала проверить ближние плашки на горностаев и подсвежить на них приманку. К вечеру он должен был вернуться, чтобы завтра уйти на промысел. Уходя, наказал Анисье посмотреть ставленницу на Ош-яге. Оставшись одна, Анисья облегченно прижала дочь к груди и долго-долго смотрела, как девочка, согретая теплом ее тела, мило гримасничала, шевеля в воздухе ручонками. Потом она усыпила дочь, пошла задать корове корм. Корове подходило время. Анисья любовно погладила ее большой живот, набухающее вымя. Запахи теплого навоза, шершавый язык, лизнувший ее руку, и глубокие синие глаза коровы успокоили совсем. На душе у Анисьи стало спокойно, мирно и радостно. Она попробовала даже запеть что-то, но голос был грубым и не гибким, и она умолкла, бессознательно прислушиваясь к счастливой песне внутри себя. Приласкав еще раз корову, она пошла на Ош-ягу, успокоение оглянувшись на избушку, от которой отходила в тайгу лыжница Левы.

Проруби полузанесенными воронками синели на снежной ленте Ош-яги. Анисья быстро обкидала вокруг снег, расчистила ледок, затянувший прорези и стала проверять ставленницу.